Я не помню, говорил ли я что-то Северову. Помню, что показал ему пальцем на белое.

Из-за поворота сверху, со стороны южного уступа, побежал Ковальчук. Он не кричал, что бывает в кино. Он бежал — широким шагом, обе руки — голые, без перчаток, — болтались, как у мальчишки. Дорохов шёл за ним — медленно, не побежал: нёс лопату на плече и два лома в руке, и было видно, что лопата и ломы ему сейчас важнее любого бега.

Снизу, по тропе, поднимался Иваньков с шестёркой.

Мы встретились на середине того, что было тропой, — на середине того, что стало снежником, ровной плоскости с горбом.

— Серёга. — Ковальчук стоял рядом со мной. — Сколько у нас?

— У скалы — восемь со мной. У тебя?

— Со мной — Дорохов, Бугров, Семёнов с расчётом. Восемь. И Иваньков снизу — семь. Пятнадцать.

— Под снегом?

— Двадцать три. Из середины. — Я считал, не считая. Я их видел в спину последние двадцать минут. Я их знал по шагу.

Ковальчук кивнул один раз. Не мне — внутрь себя. Потом снял шинель, бросил её на снег и стал на колени.

— Где обоз?

Я показал — горб посередине. Под ним — повозка. Под ней — те, кто шёл при повозке.

— Лопаты сюда. — Он не оглядывался. — Ломы. Двое сверху. Один копает.

Дорохов уже опускал лопату с плеча. Бугров — он спустился сзади Дорохова, я не сразу заметил — встал на колени рядом с Ковальчуком и стал копать руками, в шерстяных перчатках. Перчатки сразу набились снегом, перестали слушаться, он их сорвал зубами и кинул в сторону.

Я снял свои.

* * *

Снег сверху был рыхлый: мелкий, сухой, как мука. Глубже, на полметра, он шёл плотный, со скрипом, тёмный: спёкся от удара. Ещё глубже — почти лёд. Лопата шла туго; рука — лучше, потому что рука чувствовала, где плотное, где живое, где металл, где ткань.

Двадцать минут.

Я нашёл — нашли вдвоём с Бугровым — повозку. Сначала — край переднего полоза, тёмное в белом, под полутора метрами. Дорохов опустил лом, мы выкопали полоз; повозка лежала на боку, оглобли вывернуты вверх. Под ней что-то было.

— Тут.

Мы взяли с двух сторон и приподняли — Дорохов с Ковальчуком навалились с одного бока, Бугров и я — с другого. Под повозкой лежал Прокопенко. Степан Прокопенко, восемнадцать лет, обозный, сын того Прокопенко, что у Ляшко санитар.

Я знал его в лицо. Я знал шрам у него на запястье — он его показывал Бугрову три недели назад, у печи, говорил, что это коса, что в шестнадцатом году рука у него «привыкла» к косе через этот шрам. Я знал, что он писал матери в Полтавскую губ. по одной открытке в десять дней.

Губы у него были синие.

Сердце под полутора метрами снега, под повозкой, остановилось. Не от удушья. От компрессии. Грудная клетка не выдержала.