Дорохов, перед тем как идти правее, остановился у переднего края снежника, у тёмного, что торчало из-под рыхлого. Я подошёл — остановился рядом. Из снега, на четверть метра, выступал кусок чёрного железа. Не ствол — кожух. Узнавался: «Шварцлозе», тот самый, что мы взяли двадцать третьего у австрийцев и который шёл в ручном обозе при третьем взводе, и который наш — со вчерашнего вечера. Кожух пустой, без воды: на тропу с водой не пошли, заливать должны были на южном уступе. Над кожухом — край повозки.

— Не доставать, — сказал Дорохов.

— Не сейчас.

— До весны, в. б.

Он пошёл правее.

Я постоял ещё секунду. Потом — за ним.

* * *

Я перестал чувствовать пальцы примерно к концу второго часа.

Сначала они онемели — это было даже приятно, потому что не болело. Потом начали болеть в суставах — глубоко, тупо, как зуб ноет. Я их продолжал гнуть — снег копать без пальцев нельзя, лопата шла плохо, рука у меня вышла бесполезная, ладонь — годилась. Я копал ладонью. Кожа на тыльной стороне правой руки уже была другая — глянцевая, твёрдая. Я её видел один раз, когда поднял руку к лицу — стирал что-то со лба, — и убрал быстро. Я уже видел такую кожу раньше, у одного туркестанского поручика, в декабре, когда Карпов рассказывал про Фергану и про обмороженную кисть. Сейчас не время было думать про это, и я не думал.

Дорохов работал лопатой так же, как делал любую другую работу: без замаха в пустое. Удар лопаты у него шёл не от плеча, а от спины: короткое, тугое движение, без скрипа. Ломом он пользовался реже — лом нужен был там, где снег спёкся в наст, и таких мест было два-три. Бугров и я брали тогда лом с двух концов, Дорохов нажимал сверху — наст шёл узкими пластами, как треснувший лёд на пруду.

Я заметил, что Дорохов раз в десять минут стряхивает с собственных перчаток снег и снова надевает. Перчатки у него были крепкие, кожаные снаружи, шерстяные внутри. Он один из роты пришёл утром в них. Он один и копал в перчатках — у всех остальных перчатки были тонкие, шерстяные, и любая работа в снегу превращала их в комок мокрой шерсти, бесполезный и мёрзлый. Я думал об этом одну секунду и забыл.

Через два часа Дорохов нашёл Соколова — ефрейтора Соколова Михаила, калужского, того самого, что в декабре пришёл к нам из второй роты по обмену. Соколов лежал лицом вниз, в трёх метрах от повозки. Когда мы его перевернули, под ним пошёл пар — тёплый воздух из-под шинели; шинель сохранила тепло долго, но Соколов сам — нет. Я не помню, сколько ему было лет. По бумаге — двадцать четыре. По лицу под снегом — намного меньше. Мёртв он был не от удушья: рот и нос были чистые. От сдавления — Ляшко скажет потом — длительного. Грудная клетка два часа держала пять тонн снега. Не выдержала.