Три мёртвых. Степан Прокопенко. Сергей Никитин. Михаил Соколов.

И ещё — четверо, которых мы вынули в этот час. Петров Кузьма (пензенский, тридцать лет, рота помнит его по тому, что он один умел чинить расщеплённые приклады). Северов Андрей — не тот Северов, что прижался ко мне у скалы, а другой Северов, обозный, дальний родственник моего, костромичи (фамилия в губернии распространённая); тот, который у скалы, потом скажет про обозного: «двоюродный, через мать». Глушков, которого мы уже нашли, — выжил. И ещё одного я не назову по имени, потому что в этот момент я уже не считал имена — я считал тела по счёту, и Бугров считал имена за меня, чтобы я мог копать.

Семь мёртвых.

Тринадцать живых, трое из них — тяжело.

И трое — под снегом ещё. Ляшко, когда поднимется, скажет, что искать дальше нельзя: пальцы у тех, кто копал, уже не сгибаются, а до тех троих, в обрыве справа, — глубже двух метров. К вечеру их завалит до весны.

Я считал, не считая.

* * *

Ляшко пришёл снизу с двуколкой через два с половиной часа после гула. Двуколка не поднялась: её оставили у поворота, ниже зоны. Сам Ляшко поднимался пешком: в шинели, в башлыке, в очках, которые он на повороте снял и положил в карман, чтобы не запотевали. С ним был Прокопенко — старший Прокопенко, отец Степана.

Я отвернулся, чтоб не видеть. Я не отвернулся.

Прокопенко-старший подошёл к телу сына, стоявшего у скалы под шинелью, поднял шинель за угол, заглянул и опустил обратно. Не сказал ничего. Сел на снег рядом — не на колени, как Бугров и Ковальчук, а просто сел, подобрав ноги под себя. Положил руку на укрытое шинелью плечо. Так и сидел. Ляшко прошёл мимо, не остановившись, — у него был свой счёт.

— Прапорщик.

— Здесь.

Он подошёл, посмотрел на мою правую руку. Я её держал у груди — машинально, не от боли, а оттого, что копать ею уже было нечем. Ляшко снял с себя очки — он их перед этим уже надевал обратно, — снова снял, и без них, прищурившись, посмотрел не на руку, а на меня.

— Голубчик.

— Доктор.

— В санитарную. Сейчас.

— У меня там ещё трое.

— Тяжелообмороженных — на двуколку. Я их забираю. Вас — тоже.

— Они — мне.

Ляшко не сразу ответил. Достал из кармана баночку — какой-то жир, гусиный или другой; помазал мне тыльную сторону кисти, потом обмотал шерстью из кармана же (у него в кармане всегда был моток шерсти на всякий случай — Ковальчук смеялся над этим в декабре). Шерсть он положил поверх, не туго.

— У вас рука, прапорщик. Вторая степень, может, третья — не разобрать пока. Если будете тут стоять до вечера, будет четвёртая.

— Доктор.