— У меня сейчас трое тяжёлых, — сказал он. — С вами будет четверо. А если останетесь — повезу не руку, а её остаток. И четвёртым у меня будет уже не вы, а другой кто-нибудь, кого я не успел вытащить, пока возил вас. Это арифметика, голубчик. Я её не люблю, но она у меня — единственный язык.

Ковальчук стоял в двух шагах. Без перчаток. Руки у него тоже были — не лучше моих, я только сейчас заметил. Кончики пальцев — белые с серым ободком.

— Серёга. Иди. Тут я. Дорохов — со мной. Бугров — со мной. Иваньков — снизу прикроет.

— Кирилл Остапович.

— Иди.

Я пошёл.

Точнее — меня повели. Ляшко — слева под локоть, прокопенковский фельдшерский помощник — справа. Я шёл сам, но они держали. На повороте я обернулся: Ковальчук стоял на коленях в снегу, опирался на лом, смотрел куда-то правее обрыва, где, по его прикидке, ещё кто-то мог быть. Бугров рядом с ним перекладывал шинели с тел.

Дорохов — выше, у скалы, — стоял с лопатой на плече. Не копал. Смотрел вниз. Я не понял, на что он смотрел. Потом понял — на то место, где была тропа, и где её больше нет.

* * *

Двуколка тронулась.

Сначала — три коротких толчка по неровному, пока съезжали с поворота. Потом — ровный ход вниз. Я лежал на боку, руку держал у груди, шерсть на ней сползала — Ляшко поправлял каждые десять минут. Рядом — Боровец, рядом — ещё один из тех, кого вытащили, рядом — третий. Я не помнил, кто третий.

Боли в правой руке уже не было. Была — другая работа, глубоко в кисти, в которой нерв спорил с холодом и проигрывал. Это было физическое чувство, не образ. Я закрывал глаза и видел белое — то самое, у скалы.

Ляшко молчал.

Снег пошёл. Сначала редкий, потом — гуще. К тому времени, когда мы съехали с тропы и вышли на ровную дорогу к санитарной, он шёл уже плотным занавесом — ровный, спокойный, без ветра. Из-под полозьев слышалось мягкое шуршание. Ляшко один раз обернулся вверх — в ту сторону, где остались Ковальчук, Дорохов, Бугров и снежник.

— Завалит, — сказал он негромко. — К вечеру.

— Что завалит?

— Следы.

Он посмотрел на меня сбоку — без очков, прищурившись.

— И их. Тех, что не дошли пока. До весны.

Я закрыл глаза.

* * *

В санитарной палатке VIII АК было тепло — первое, что я почувствовал после тропы, ещё до света. Свет тоже был: лампа у входа, керосиновая, с прокопчённым стеклом. Пахло иодоформом — резкий, чистый запах, тот самый, что был тут в январе, когда сюда привезли Карпова. От запаха в груди что-то отдалось, ровно и тихо. Я не знал, что отдалось. Я узнал бы это позже.

Лиза стояла спиной ко мне у второй палатки, через парусину, — её я не видел, только слышал. Она говорила что-то кому-то, негромко, ровным своим голосом, тем самым, что я слышал в палатке у Чехонина в январе, и который дальше уже носил в шинели в виде записки.