— Простите, фельдфебель. Я с математическим уклоном; если можно, в штабную работу.

Бугров ответил не сразу. Бумагу свернул в трубочку.

— По списку, господин зауряд-прапорщик, вы определены в пулемётную полуроту.

— Я понимаю. Но если бы это могло быть рассмотрено — я бы покорнейше просил.

Бугров посмотрел на Ковальчука. Ковальчук — на меня. Это движение их со мной было отработано ещё в декабре: вопросы, у которых не было правильного устава, между собой решали взглядом, чтобы не загружать ни Бугрова, ни сторонних.

— С математическим уклоном, говорите? — спросил я.

— Да.

— Топографию знаете?

— В пределах курса. Тригонометрию — лучше курса.

— Таблицы расхода, ведомости, схемы огня?

— Если покажут — за неделю. Если без — за две.

Я кивнул Ковальчуку — раз, тоже коротко.

— Ладно, — сказал Ковальчук. — В штабную. Пока. Пиши на прапорщика Мезенцева, под полу-опеку.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

— Я пока поручик, Бугров.

— Виноват, ваше благородие.

Ковальчук усмехнулся в воротник и снова не разозлился. Снег прибавил, мелкий и колкий. Кац стоял в шеренге, не делая ни шага из строя, не опустив папки. Только один раз, я заметил, поправил очки большим пальцем, не снимая перчатки. Перчатки тёмные, шерстяные, тоже новые.

В офицерской столовой к обеду собралось семеро. Столовой в селе называли половину хаты на углу, ближе к церкви: длинный стол на козлах, две лавки, печь в углу, на печи стоял чугунок с тушёной капустой и двумя кусками сала. Самойлов уже сидел, грел руки о кружку. Васильев пришёл позже, с порошей на погонах и плечах. Ляшко в этот день обедал у себя, у санитарного пункта; за столом его место — третье от печи — пустовало.

Кац вошёл последним. Остановился у порога, чуть не натолкнувшись на табурет, и было видно, как он быстро и аккуратно соображает, куда сесть, — не в голову стола (нельзя), не у самой печи (тоже нельзя, место старшего), и не напротив Ковальчука (это было бы слишком фронтально). Сел сбоку, ближе к двери, между Самойловым и Васильевым. Папку положил на лавку рядом с собой, под полой шинели.

— Господа, — сказал Самойлов, — представьтесь хоть. Семён Львович, стол не кусается.

— Кац. Семён Львович.

— Алексей. Васильев.

— Самойлов. Поручик. Адъютант штаба полка.

— Прапорщик Мезенцев. Сергей Николаевич.

Самойлов в свою бумагу заглянул ещё раз, по адъютантской привычке, и сказал негромко, не для всего стола:

— В мирное время такая бумага, наверное, ходила бы по округу полгода. А теперь подписали за шесть недель. Видать, арифметика стала нужнее анкет.

Кац ничего не ответил. Только наклонил голову — короче, чем при представлении: так наклоняют, когда слышат вещь, которую и без того знают, и предпочли бы её не услышать вслух. Очки запотели от тёплого пара над капустой; он снял их, аккуратно протёр платком, вынутым из внутреннего кармана. Платок был сложен вчетверо, белый, домашний, явно не казённый. Без очков лицо у него стало моложе и одновременно беззащитнее: все лица без очков становятся другими.