— Сами стали сушить, — обронил Ковальчук. — С четверга. Дорохов поставил. У него к каждому валенку привязана деревянная бирка с номером смены, чтобы не путали.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторил он. — На зиму.

В землянке пулемётной полуроты Семёнов варил чай в эмалированной кружке прямо на железе у печи. Поднялся. Я мотнул головой — сиди. Он сел. Чай у него был тёмный, почти чёрный.

— Хорошо тянет?

— Тянет, ваше благородие. Иногда чадит, если ветер с северной. Это у нас вчера было.

— Сегодня?

— Сегодня — нет.

— Лента?

— Полная. Вторая — в коробке у изголовья. Третью на сегодня выдал Бугров с утра.

Я опустил подбородок. На дне его кружки оседала тёмная гуща — заварки в полку с утра клали много, потом неделю не дозаправляли. Старый обычай. Гущу он опрокинет в печь, как все.

— Семёнов.

— Слушаю, ваше благородие.

— Если у них с гребня к девяти видимость в нашу сторону сядет — а она сядет, солнце оттуда — не стреляй первым. Без приказа.

— Так точно. Без приказа.

— Хорошо.

Мы вышли.

Спуск к нейтральной полосе шёл косо влево от поста, не по тропе — тропы тут не было, был след Дорохова и двух нижних чинов: три цепочки следов, средняя глубже двух. У большого камня след поворачивал. Я остановился у поворота.

Дорохов стоял в восьмидесяти шагах, у молодой ёлки, что росла сразу за камнем. Левая рука у пояса, в правой — лопата. Рядом — двое из его взвода: один с верёвкой, другой пустой, с винтовкой через плечо. Все трое смотрели вниз, на что-то у самой ели.

Потом он рассказал коротко: вышел в седьмом часу, прошёл сорок шагов от поста, поглядел на молодую ёлку у камня и понял, что ёлки нет. Вчера была. Сегодня на её месте стоял ствол потолще, ровнее, без иголок. На двадцати шагах различил серое сукно и приклад манлихера, прислонённого к скале. На пятнадцати — лицо. Вернулся к посту, велел Громову послать за Кириллом Остаповичем, взял двух людей и снова вышел. Объяснять не стал. Дорохов вообще не объяснял там, где следы объясняли лучше.

Мы пошли к нему. Снег по колено, плотный сверху, рыхлый ниже; нога садилась на полступни и держалась. Ковальчук шёл первым; я на полшага сзади и левее, как ходят в строю по узкому. Перевязь у меня на правой подёргивалась в такт шагу. Я переложил левую ладонь под локоть, чтобы не дёргалось.

С тридцати шагов фигура у скалы выглядела как сам куст — серое пятно у тёмной массы можжевельника, плотное по силуэту. С двадцати — стало ясно, что силуэт прямой, а у куста силуэт никогда не прямой. С десяти — стало видно винтовку, потом плечо, потом шапку.

Я подошёл, остановился на двух шагах.