Снять его от скалы оказалось сложнее, чем выглядело. Левое плечо прижалось к камню за ночь, и шинель там примёрзла; Дорохов проскрёб лопатой по сукну вдоль, осторожно, потом подсунул верёвку под подмышки. Двое подняли. Тело не сгибалось в коленях — был жёсткий, как доска; пришлось понести его горизонтально, ногами вперёд. Винтовку взял третий, отдельно, через плечо стволом вниз — как трофейную, но без торжества. Перчатку с правой руки Дорохов снял мягко, положил в карман шинели; обе перчатки потом уйдут в обоз вместе с шинелью.

Я повернулся первым и пошёл вверх к тропе. Ковальчук шёл сзади. На повороте у камня он догнал меня, поравнялся, тронул левой ладонью моё левое плечо: коротко, через сукно. Не сказал ничего. Я опустил подбородок. Мы пошли дальше.

В четвёртой землянке штаба — нашей — тело положили на пол у западной стены, на брезент, сложенный вчетверо. Печь до этой стены не доставала; здесь было прохладно, как и нужно. Дорохов накрыл тело сверху ещё одним брезентом до подбородка, лицо оставил. Шапку положил на грудь, рядом с правой ладонью. Винтовку прислонил к стене, отдельно. Бумагу я написал у стола, левой, медленно: «14 февраля 1915. На нейтральной полосе у южного уступа найден замёрзшим австрийский военнослужащий, без документов, форма обр. 1908 г., возраст около 19 лет. Передаётся стороне через парламентёра 15.02 в 16:00». Расписался. Положил под пуговицу шинели.

— До завтра, — обронил Дорохов от двери. — Печь дальше не подбрасывай у этой стены. Здесь холоднее — ему так дольше держаться.

— До завтра.

К вечеру следующего дня — пятнадцатого — тело отправили с белым флагом и двумя нижними чинами через нос австрийского сектора. Парламентёра принял их унтер у выступа, без слов, расписался в нашей бумаге чернильным карандашом и махнул возвращаться. Винтовку и шинель забрали при теле. Я при передаче не был — был у себя.

В землянке к восьми вечера сошлись пятеро.

Ковальчук на топчане у западной стены, ноги в полушубке, папироса между двумя пальцами левой. Уже зажжённая. Перчаток сегодня на нём не было ни одной — обе руки голые, нагретые о кружку. Бугров на полу у печи, по-фельдфебельски, спиной к железу, шапка рядом на ящике. Дорохов у двери на табурете, лопата на коленях, тряпица и точильный брусок в правой; точит на ночь, не в работе, я это уже знал. Иваньков пришёл со сменной четвёркой полчаса назад, варежки за пояс, шинель распахнул, сел на ящик у моего топчана. Я на топчане, чай в эмалированной кружке у левой руки.

— Сергей Николаич, чаю изволите ещё?

Это был Бугров. Не повернулся, не глянул — протянул руку с чайником через колено, не вставая. Голос ровный, фельдфебельский, без особой окраски.Первое его «Сергей Николаич» ко мне с того утра в санитарной. Я понял это сразу. Ответил тем, что протянул кружку.