— Сейчас, я думаю, на фронте, — отозвался Иваньков, помолчав секунду. — Калужан в шестую дивизию писали. Если не сменился — стоит. Только не у будки.

— А у чего?

— У чего поставят.

Засмеялись опять, потише. Бугров погладил ладонью по колену, поглядел на печь, ничего не добавил. Дорохов отложил брусок, провёл пальцем по лезвию ещё раз, остался доволен; убрал лопату к стене. Поднялся.

— Я пойду. У третьего взвода печь сегодня тянет криво. Поправлю.

— Перчатки надень, — сказал Ковальчук, не оборачиваясь.

— Надену, — отозвался Дорохов и не надел.

Дверь стукнула. Снаружи короткой нотой скрипнул снег.

Иваньков допил остатки, поднялся следом.

— Сергей Николаич, мы пошли, — обронил Бугров, не вставая. — Заглянем к Васильеву по пути. У него вчера было — хочу поглядеть сам.

— Идите.

Они вышли вдвоём. Ковальчук остался — посидел ещё минут пять, докурил папиросу до угла ногтя, погасил о собственный сапог, поднялся.

— Я к себе, — обронил он.

— До утра.

— До утра.

У двери — короткое касание ладонью верха косяка. Дверь стукнула. Я остался один.

Шестнадцатое прошло без события.

Утром я написал две бумаги Самойлову: одну — о смене четвёртого взвода с переносом на час из-за затяжного рассвета (Самойлов на это коротко ответил «принято», без правки), вторую — о расходе сала на неделю и просьбе ускорить обоз через дивизионного. Бумаги забрал к одиннадцати посыльный — мальчик-связной, серьёзный, с шапкой ровно по уху, имя его я не запомнил.

В полдень я пошёл к хате Ондровца. Хата стояла через два двора от нашей землянки штаба полка; у плетня лежала чёрная собака на чистом снегу, на меня поглядела и не встала. Конюшня была за хатой, под навесом из жердей и брезента. Внутри пахло овсом, конским потом и табаком — табачным, не злым, тёплым.

Гнедой стоял у дальней стены, морду ткнул в шёрстку у плеча: не за лаской, за местом. Узнал. Я постоял у него с левой ладонью на холке. Шерсть была сухая, плотная, с серым отливом на лопатке (Гнедой всегда становился серее к зиме). Под пальцами — спокойная дрожь от привычки, не от холода.

Фёдор сидел на ящике у дальнего стожка, шил подкладку к подкове — деревянной, с войлоком, такие у Гнедого носили в гололёд. Поднял на меня глаза, не встал.

— Вашбродь.

— Фёдор.

— Шинель сидит?

— Сидит. Спасибо.

Он опустил подбородок. Подержал шилом нитку, провёл сквозь войлок. Шов у него выходил ровный, как у машинистки — я ни разу не видел машинистки в работе, но Фёдоров шов выглядел как машинописная строчка: одинаковые промежутки, одинаковое натяжение.

— Гнедой как?

— Стоит. Овёс ест в полнормы — больше нельзя, в обозе тоже не густо. Подкову правую сменю к четвергу: ослабла на третьей версте. Конь спокойный, тревоги в нём нет. Воды ему даю тёплой, не из проруби — Ондровец позволяет с печи брать.