— Лизавет Дмитриевна, — негромко, — мадьяр пить хочет. Можно ему?

— Отвар можно, кипяток — пусть остынет до тёплого. И не давай больше одного стакана за раз: у него рвота с утра.

— Поняла.

Голова исчезла, полог упал. Лиза, не оборачиваясь к выходу, сказала мне ровно:

— Это Маша. Из-под Калуги, кстати, ваша. Третий месяц у нас.

— Из какого уезда?

— Перемышльского. — Она подняла бровь, едва заметно. — Только не нашего Перемышля, а калужского. У вас же там есть Перемышль.

— Есть. По Оке, к Лихвину.

— Я помню, что есть. Папа меня в географии мучил.

— Сейчас на нарах восемь, — сказала она потом, как будто отвечая моему предыдущему слуху. — Двое из тринадцатой пехотной, один из соседней дивизии — щека отморожена, ходить может, лежит из-за лица; старый унтер из артиллерии — голень дробью; этот мадьяр пленный; Чехонин сказал: пока раненый, он наш. Ещё трое — из стрелкового. Это не считая Ивана Ивановича. Будет девять.

— Какой режим у вас?

— Чехонин на дежурстве по двенадцать; я — по восемь; ещё четыре сестры по восемь же, в нахлёст; фельдшер — на ночь. — Лиза перечисляла без напряжения, как считают по пальцам, не глядя на пальцы. — С декабря у нас две недели — без госпитальной поверки. Поезд застрял где-то под Львовом. Приедут — будет ад, в хорошем смысле. Хоть поговорим с кем-то про настоящее лечение, не про карболку и шерсть.

— Чехонин — он откуда?

— Военно-медицинская академия, выпуск восемьдесят восьмого. С Болгарской войны не любит зиму, со срыва турецкого фронта. У него внук моего возраста, в Петрограде учится на физика. — Лиза приподняла бровь, едва заметно. — Это всё, что я о нём знаю по личному; остальное — по работе. Михаил Сергеевич не разбрасывается.

— Я тоже видел таких. У нас в полку — Ляшко такой.

— Они одного склада. Ляшко мне отписал ещё с утра, что Карпов — крупозная, и что вы сами поедете. Мы вас ждали с обеда. С обеда не значит «к обеду» — мы здесь не путаем; просто были готовы, что приедете до темноты. В полк по этой дороге — пять-шесть часов. Всё сходится.

Я положил ладонь на стол, рядом со стаканом. Не нарочно. Лиза этого не отметила — но ладонь моя оказалась в её кадре.

* * *

За брезентом простонал кто-то — низко, как будто ему стыдно за этот стон. Лиза повернула голову на полградуса, прислушалась, не пошла. Стон стих сам.

— Иван Иванович сейчас отдыхает, — сказала она. — Чехонин его осмотрел и говорит то же, что Ляшко: правое лёгкое — крупозная, вторая неделя; пульс держит, но слабо. Натёрли грудь камфорой, уложили, дали выпить горячего с мёдом. Он сейчас в сухом шерстяном, в дальнем углу средней палатки, у самой печки. Будет здесь до утра. Потом посмотрим.