— «Не вытянет» — он не говорит?

— Он этого никогда не говорит. — Лиза ответила ровно, как сообщает факт о Чехонине. — Он говорит «положение тяжёлое, но не безнадёжное». Это у него одна формула. Я с ним пятый месяц — других формул нет. Если бы было совсем плохо, он бы молчал. Молчание у него хуже формулы.

— Я понял.

— Расскажите мне про дорогу, — попросила Лиза, и голос у неё стал уже не «Сергей Николаич», а медицинский: ровный, без давления, с лёгким приглашением. — Утром, как везли. На что жаловался, сколько раз кашлял, ел или нет, пил воду или отказывался, в каких местах ему было хуже.

Я ответил. Перечислил по часу: в семь утра не ел, не пил, говорил паузами; в восемь попросил рассказать «не про войну», слушал двадцать минут; в девять сам начал говорить про Туркестан, говорил полчаса, потом замолчал; в десять заснул на минут пятнадцать, проснулся, сглотнул лёд с губ, не закашлялся; в одиннадцать на третьем подъёме у нас был кусок ровный, гнедой шёл сам, Карпов смотрел в небо; в полдень мы внизу.

Лиза слушала, не перебивая, но при «утром не ел» едва-едва наклонила голову; при «двадцать минут слушал» одобрительно опустила глаза; при «пятнадцать минут спал» записала что-то у себя в голове, вижу по тому, как на секунду остановила палец на краю стакана.

— Это много, — сказала она потом. — Двадцать минут разговора без кашля — для второй недели — много. Полчаса самостоятельного рассказа — это вы разбили его страх. Карпов вас слушал не как доктора, а как присутствие. Это лучшая лекарственная форма, какую ему можно было выписать на эту дорогу.

— Я не лекарь.

— Вы и не должны быть. Он как раз потому и слушал.

— Ещё одно, — добавил я. — Вы его сюда довезли в сознании. Он шёл к вам сам — ну, на моих ладонях, но сам: говорил, отвечал, переступал левой ногой.

— Это много. Среди тех, кого нам в декабре привозили с такой картиной, до санитарной добрались четверо из шести. Из тех четверых трое — поправились. Пока статистика на нашей стороне.

Она перечислила это спокойно. Не утешая. Цифры — её собственные, не справочные; она в них верит.

— Спасибо, — отозвался я.

Я взял стакан, сделал глоток. Алюминий уже согрелся; чай был крепкий, плохо настоянный, без аромата.

Правая рука дрогнула. Я не успел поставить стакан мягко — стук о доску стола вышел резче, чем надо. Капля упала на угол справочника, у самой пометки на полях. Лиза провела по капле большим пальцем, не поднимая глаз.

— Это от холода?

— От холода.

Она не настаивала. Не «не заметила» — а «заметила и не настаивает». Между ними расстояние от одного человека до другого.