Лиза опустила подбородок и сказала: «Сергей». Один раз. Не «Сергей Николаич», не «Сергей Николаевич». Просто — «Сергей». В её голосе оно встало мягко, как будто она этим именем меня не звала, а отметила место, где смех ещё не остыл. Я не ответил. Она и не ждала ответа. Мы помолчали. Печь шла. На соседней крыше что-то проскрипело.

— У вас, — сказала она через минуту, — какое-то новое слово появилось. — Я опустил подбородок, не отвечая. Она прибавила, не торопясь: — Я не настаиваю. Я просто заметила. — Я знаю, что вы заметили, — сказал я. — Тогда хорошо.

Это было всё. Мы посидели ещё минут двадцать. Чай остыл. Я не пил его остывшим — никогда не любил. Лиза не нагревала — не из небрежности, а из правила: тёплое, потом холодное, потом убирают. Это была её собственная дисциплина, я начинал её понимать с января, и теперь, в феврале, она у меня лежала готовой формулой: чай — это первый круг тепла; разговор — второй; молчание — третий; всё в свой час.

Я ушёл около девяти. У двери я обернулся — она стояла у печи, рука на заслонке, профиль в полузатенении, как у печки в палатке в январе. «Лиза». — «Сергей Николаич». — «Завтра я к девяти». — «Я знаю». И всё.

Третьего дня утром Фёдор поднял меня в шесть. К восьми обоз был собран — мешки разгрузили, бинты передали, бумагу Каца фельдшер прочёл и пожал плечами — «всё ясно, передайте, благодарю». Гнедого Фёдор подковал заново на одно копыто — переднее правое; он сделал это сам, у Никандрова попросил гвозди, кузнеца в Гавае не звали. Я стоял рядом и держал. Плечо у Гнедого было хорошее. Фёдор это видел и улыбнулся коротко, в одном углу рта, не показывая зуба. Это была его улыбка про лошадь — другая, чем про человека.

Лиза вышла к двуколке без шинели — в одной форме; шинель ей вынес санитар. Снег под её сапогами скрипел тихо. У повозки я взял повод Гнедого левой рукой; правую держал у пояса — повязка была лёгкая, но рукой я ещё не нажимал. Лиза остановилась у оглобли. Не подошла ближе, чем нужно; не отошла дальше.

— До письма. — До письма.

И всё. Она опустила подбородок один раз. Я опустил — один раз. Она повернулась и пошла к санитарной, не оглядываясь. Я подождал, пока она войдёт в дверь; дверь закрылась без стука. Я сел на Гнедого. Фёдор тронул двуколку. Никандров жевал свою ветку. Мы вышли на тропу.

Обратный путь шёл легче. Гнедой шёл с лёгкой охотой; Фёдор сидел молча; обоз растянулся на полверсты. Я ехал шагом и думал — не отдельными мыслями, а сплошным тихим фоном, как идёт человек по двору, считая шаги без счёта. В голове у меня лежало: Лиза — малина из Тулы — печь у Гавайской школы — забор реформатской церковки — её голос на втором словаре — «Сергей» один раз — «до письма». Всё стояло. Когда я закрывал глаза, оно не падало.