Фёдор за это время отпил, потом встал, подошёл к печи, наклонился, открыл заслонку и подложил две тонкие лучины из плетёного короба у стены. Печь ответила коротким лёгким гулом, как всегда отвечала на сухое. Он закрыл заслонку наполовину — ровно, как утром любил оставлять; вернулся к ящику, сел.

Я думал между его движениями: мне дано было увидеть, как у меня в чужом доме открываются заслонки и закрываются ровно. Этому я не сам научился; этому меня выучил он, не учивший. Слово «выучил» было неподходящее, потому что Фёдор никого ничему не учил намеренно; но всё, что я знал о буржуйке, о её правильном остывании, о том, какие лучины кладут к ночи, а какие к утру, — я знал через Фёдора, без прямой передачи.

Фёдор повёл бородой сверху вниз.

— У Михаила голос ломается с зимы, — проговорил он. — Аграфена в письме обмолвилась. Я писать ей часто не пишу: она сама не очень читает, ей соседка Анна Васильевна читает вслух. Поэтому пишу короче, чтоб Анна Васильевна не уставала. Раз в три недели одно письмо. Аграфена иногда отвечает — у неё медленнее.

— А Анна Васильевна — кто она?

— Соседка с правой стороны. Вдова. Муж у неё помер за пять лет до войны, от чахотки. Грамотная, ходила к нам в школу — раньше, не нынешнюю, у нас года три была школа при отце Ионе, при старом, потом она закрылась. Анна Васильевна детей у нас в деревне грамоте учила бесплатно, пока новый учитель не приехал. Аграфене она по-соседски, как родне. — Фёдор отпил, провёл бородой сверху вниз. — У Аграфены родни в деревне немного. Мать померла, брат старший в Туле на железной дороге. Анна Васильевна ей за родню стоит.

— А с левой стороны?

— С левой — Спиридоновы. Это родня. Двоюродный брат Аграфены, Никодим Спиридонович, и его жена Дарья. Они мне на свадьбу пятнадцать лет назад двух уток подарили — живых. Уток у нас тогда не было, мы их разводили. Этих уток до сих пор разводят правнуки. — Фёдор улыбнулся очень коротко, бороду не повёл.

— А лошадь?

— Лошадь у нас одна. Звать Сивка — кобыла, восьми лет, тяжёлая. Я её взял у соседа в Жиздре по случаю, года через два после Михаила — она ещё молодая была, четыре. Зимой ходит хорошо, летом в работе тяжелее ей делается, спина у неё мягкая, шинель в дугу не любит, а только хомут. Аграфена с ней справляется, но осенью под плуг — одной нельзя. У нас распашка дворов в двадцать пять, на наш край деревни. Сосед Никодим Спиридонович — тот сам приедет, без бочки, по родне. Прочим — бочка.

— Понятно.

— А ещё, барин, — он повёл бородой и стал чуть тише, — у нас в деревне восемь дворов мужиков ушло. Я девятым. Из восьми двое — мои годки, мне за пятьдесят на войну идти не положено было, я по запасу. Один из тех двух — Михаил Петрович Костыгов, мой кум, крестный Михаилу моему. Он в нашей же бессарабской пехоте, только в другом полку. Я не знаю, в каком — где-то в Польше. Аграфена иногда у его жены Ефросиньи Семёновны спрашивает, нет ли вестей. Бывает — есть. Бывает — нет.