— Ходишь, — сказал он коню. — Ходишь, стало быть.

Он подумал — про Михаила. Сын должен был сейчас вставать, если Аграфена его не разбудила раньше; учитель Степан Тихонович, однофамилец, не родня, начинал занятия в восьмом часу, не считая молебна. Михаил в школу пошёл осенью; Фёдор уже месяц как был в полку, когда первая учёба началась. Он представил себе сына у тетради и не смог: тетрадь видел, сына не видел; видел маленького, четырёх лет, у плетня с щепкой в руках. Тот Михаил, четырнадцатилетний, у тетради — был не у Фёдора в глазах, был у Аграфены.

Он подумал ещё, что у Гнедого тоже было своё имя, своё ровное место в стойле, своя память про Лупков — и про конюшню в Жиздре, где Гнедой стоял три года назад, до полка, у хозяина-почтовика. Гнедой памяти своей не показывал, как Фёдор тоже не показывал. Это было общее у них: помнить — и не показывать.

— Бог даст, — выговорил он тихо, не коню — никому.

Перешёл к крупу. Гнедой стоял. У Фёдора в кармане был ещё кусок хлеба, отдельно от сухарной крошки, на случай, если кто из обозных лошадей будет стоять рядом и смотреть. Он любил, чтоб не стояли смотрели голодными, даже не свои. Это было от Аграфены: у неё на крыльце с осени стояла миска с молоком — для деревенских кошек и для случайного нищего. Без объяснения, без укора.

* * *

Вечером Фёдор пришёл около шести. Я слышал его шаги по сухим доскам — тяжёлый правый, мягкий левый, пауза. Не сразу — у двери он отряхнул шинель, как утром, поставил у входа узкие сапоги, снял шинель, прошёл за перегородку. Через несколько минут вернулся с двумя кружками — у меня левый локоть он уже не спрашивал, ставил по своей привычке.

— Барин. — Кружка ровно встала. — Чай свежий. На малине сегодня. Бруснику кончили.

— Хорошо, Фёдор Тихонович.

Он сел на ящик у печи — тот самый, на котором сидел вчера. Печь шла ровно. Свеча на моём столе была одна, левая; я зажёг её до его прихода. Тетради лежали поверх друг друга, тёмно-зелёная — сверху. Фёдор глянул на них один раз и больше не глядел. Так и было заведено: глаз у него на моих бумагах садился туда, где их не было.

Он отпил. Поставил кружку обратно на бок печи, чтобы остыла не сразу.

— Ну, — сказал он. — Я начну, барин. Ежели изволите.

— Извольте.

Он провёл бородой сверху вниз.

— У меня жена Аграфена. — Он начал ровно, без раскачки, как с табеля. — Сорок семь ей в декабре было. Перед самым Николой родилась, у нас её и крестили в Николу. Аграфена Спиридоновна. Сын Михаил, четырнадцать. Дочь Прасковья, одиннадцать. Михаил в школу пошёл, у нас один учитель на всю деревню — Степан Тихонович, тёзка мне, а не родня. Прасковья учится плохо. Поёт хорошо.