— Сергей Николаич, — поправился он сам, тише, и это было его собственное «когда серьёзно». — Я с утра в обозе. К пяти, до обеда, мне идти. К вечеру вернусь, чай заварю и расскажу. Ежели изволите.

— Извольте.

Он опустил подбородок — по-своему, по-крестьянски, словно подтвердил вопрос себе, а не мне. И больше ничего не сказал. Допил, поднялся, забрал кружку, прошёл за перегородку. Я услышал — лавка, шинель, тишина. Свечу он не зажигал. У него её не было.

Я сидел над двумя тетрадями ещё с полчаса. Тонкая была закрыта, тёмно-зелёная — открыта на следующей странице после четырнадцати пунктов; я ничего не вписал. Поставил ладонь на чистый лист, подержал. Снял. Левой задул правую свечу.

Я думал — Фёдор не отказал. Он отложил. Это была другая операция: не от тяжести, не от стеснения, а от хозяйственного уважения к собственным словам. Слова у него ходили медленно, как ходила Сивка зимой по тяжёлой колее; их нельзя было запрягать в недодуманное. Я понимал это лучше, чем сам ожидал. У меня тетрадь — тоже не для приказов, а для того, чтоб тот, кто будет писать приказ, имел, на что опереться. У Фёдора было то же самое — без бумаги.

Я подержал руку на закрытой первой тетради. Потом снял.

* * *

Утром девятнадцатого Фёдор ушёл в шесть. Я слышал, как он одевался — мягко, чтоб меня не разбудить; шинель он у двери стряхнул, чтоб иней не нёс в комнату. Я не открыл глаз. Дверь скрипнула, потом стало совсем тихо, и я ещё долго не вставал. Это была суббота по календарю Каца; в полку календарей у каждого был свой.

* * *

У Фёдора Тихоновича Гнедой стоял в дальнем стойле, отдельно от обозных лошадей.

Сено лежало в углу аккуратной пирамидкой, не вразброс, как у прочих; ведро с водой Фёдор успевал менять три раза в день, и лёд у бортика не наростал даже к утру. Конюшня хозяина Ондровца была старая, низкая, но сухая; пахло овсом, конским потом и слабым табаком — Фёдор курил у дверей, никогда внутри.

Он снял шинель, повесил на крюк у дверей и пошёл к стойлу — не торопясь, чтоб конь успел его услышать раньше, чем увидеть. Гнедой повернул голову, не двигая корпуса, и потянулся губами к карману: Фёдор всегда нёс с собой щепоть сухарной крошки, для удобства.

— Ну. Ну, — сказал он негромко. — Ты что.

Конь принял крошки, фыркнул в ладонь.

Фёдор взял щётку с гвоздя — старую, с проношенной щетиной у краёв, но в середине ещё крепкую. Начал с холки. Гнедой повёл шеей чуть, как всегда у этой щётки, и встал ровно. Фёдор работал медленно, прислушиваясь не глазами — рукой. Левое переднее плечо у Гнедого ходило ровнее, чем месяц назад; та зимняя малость, что осталась после Лупкова, понемногу выходила. Фёдор пощупал — мускул на холодке.