Лиза дотронулась.

Я смотрел в брезент над собой — там была заплата по дуге, продолговатая, штопанная такой же грубой шерстью, что и её перчатки. И думал, что устав ордена — не для неё. И, наверное, никогда ни для одной женщины он не был. Брат сидел; сестра — клала руку. Это было другое родство.

Лизин выдох был ровный, медленный, не глубокий — такое дыхание у людей, которые спят не пять суток, спят два часа в сутки, и сейчас не спят, а лежат на чьём-то плече, потому что плеча хватило. Я не двинулся. За парусиной средняя палатка молчала. Один раз — за весь час — оттуда донёсся короткий вздох, не кашель. И всё.

Когда полог снаружи начал светлеть с одной стороны (это была сторона востока, со стороны села; от речки шёл лёгкий пар, я знал это, не глядя), Лиза дрогнула. Не вздохнула — у неё, кажется, дыхание не сбилось. Дрогнул лоб. Она подняла голову.

Я не отвёл руку. Не отвёл взгляд тоже — но и не смотрел на неё.

— Сергей Николаич. — Она выпрямилась медленно, рукой провела по лбу, поправила выбившуюся прядь над виском. Голос был ниже даже вчерашнего — низкий, ровный, чуть охрипший от ночи. — Простите, я уснула.

— Спасибо.

Это слово я сказал ровно. Не «не за что» — это было бы лживо; не «вы не должны» — это было бы лекция. «Спасибо» — это всё, что я мог отдать в тот час, и оно было настоящим.

Лиза посмотрела на свою левую перчатку, наполовину сошедшую. Поправила её на пальцы. Подняла правую с одеяла. Сжала губы — это движение я видел у неё впервые: верхняя на нижнюю, плотно, секунда. Потом отпустила.

— Я налью вам воды, — сказала она. — Лежите.

Она встала. Подошла к столику. Налила воды из глиняного кувшина в эмалированную кружку. Поставила на табурет у моей кровати. Не поднесла к губам — поставила, чтобы я сам мог дотянуться левой. Это была её точность. Не «я подам», а «я поставила»: уважение к тому, что я ещё могу сделать сам.

Полог дрогнул — резче, чем у Ляшки вчера; сразу за ним пошёл холодный воздух плотным мешком. Это был тот же Ляшко. Очки в железной оправе уже заиндевели на дужках; он снял их, протёр рукавом, надел. Холодная борода, остатки инея на воротнике.

Он встал в проходе и посмотрел сначала на Лизу — она была уже у столика, прибрана, без перчаток сейчас, обе ладони на справочнике. На меня — я успел отвести глаза в брезент над собой.

Он не сказал ничего о ночи. И не собирался.

— Прапорщик. — Он подошёл, наклонился, ощупал левой рукой кисть мою сверху повязки. Не разматывал. — Рукой будете двигать через две недели. Сейчас — не двигайте.

Я перевёл глаза с брезента на него.