Без четверти пять в санитарном отряде VIII корпуса было темно. Ляшко вышел из средней палатки с очками в руке и не сразу надел их обратно. На столе в приёмной стояла его эмалированная кружка, чай в ней остыл.

Лизавета Дмитриевна сидела напротив. Косынка её лежала рядом с блокнотом. Перчаток она не сняла.

— Четыре пятнадцать, — сказал Ляшко.

— Четыре пятнадцать, — повторила она.

Он записал в полевой блокнот: «9.II.1915. 04:15». Ниже коротко: «крупозная пневмония». Подумал и добавил: «старое лёгкое, Фергана».

— Туркестан восемьдесят первого всё ещё работает, — сказал он. — В чужих лёгких. Через тридцать четыре года.

Лиза прижала верхнюю губу к нижней на секунду и отпустила.

— Сергей Николаич, — сказала она.

— Сейчас. Умойтесь сначала.

Она взяла со столика влажный платок и вышла за брезент.

Я услышал её шаги по дощатому настилу под пологом раньше, чем увидел край шинели.

Полог дрогнул, и Лиза вошла. На ней была шинель внакидку, серое платье под ней, белая косынка ровно. В правой руке — мокрый платок, отжатый, но ещё тяжёлый от воды. Она держала его так, как держат вещь, которая нужна сейчас и которая нужна не для красоты.

Она остановилась у моих нар.

— Сергей Николаич, — сказала она.

Голос её был ниже того, который я слышал в тот час неподвижности. Не охрипший — другой. Будто опущенный на полтона, чтобы не задеть.

— Иван Иваныч ушёл в четыре пятнадцать. — Она помолчала. Не для эффекта — собирая. — Передал вам, чтобы я передала: «Голубчику передайте — третья будет справа. Я там. Сколько смогу.»

Я слушал. Я не двигался. Я знал эту фразу.

Эта фраза была старше нынешней зимы. Старше Карпат, старше Холма, старше Калуги. Она была сказана мне один раз — в августе четырнадцатого, в полковой канцелярии, при моём представлении ротному; и тогда я её не понял. То есть понял словами, но не понял весом. Теперь — понимал.

— Я слышу, — сказал я.

— Я была с ним, — сказала Лиза. — Он сказал это около четырёх. Он повторил два раза. Я записала. Это его слова.

Она не сказала «не сомневайтесь» или «слово в слово». Она сказала: «Я записала.» И больше ничего. Она была точна. Так бывают точны сёстры милосердия на пятый месяц в корпусном санитарном отряде, когда им поручают передать чужое — и они уже знают, что чужое нельзя пересказывать своими словами, его нельзя округлять и нельзя обрывать.

В её правой руке был мокрый платок. Я понял, для чего: она ходила к нему ночью, у неё кончилась холодная вода в палатке, она вышла отжать платок над тазом — я не видел таза; я видел, что платок недавно. И ещё я понял: она не закрывала ему глаза этим платком. Глаза закрывают не мокрым. Платок — для лба. У умершего лоб становится холодным минут через двадцать, и его не нужно вытирать — но руки сестры милосердия с пятого месяца не умеют сидеть пусто.