— Жар? — спросила она.

— Не знаю.

Она поднялась. Подошла. Тыльной стороной левой ладони — без перчатки — провела по моему лбу.

— Около тридцати восьми с половиной. Может, чуть выше. Это от сегодняшнего. К утру опустится.

— Хорошо.

— Аспирин — нет. — Голос у неё был ниже, чем днём, как будто в нём ещё не до конца расплавился чай. — При обморожении сосуды лучше не торопить. Лежите. Я тут.

Она вернулась за столик. Подбородок снова опустился на полградуса. Она ничего не предложила больше — ни чая, ни разговора. «Я тут» — и больше ничего сверх.

Я понял, что не сплю не потому, что не могу. А потому, что считаю каплю в жестяной кружок.

Когда сделалось ночью по-настоящему — не «темно», а «никто не придёт», — палатка была почти беззвучной. Боровец перестал шептать. Артиллерийский унтер дышал ровно, через раз вспоминая голень коротким стоном, который тут же забывал. Обозный спал так, как спят люди, которые научились спать на спине под одеялом, как ребёнок в пелёнке. Лиза сидела за столиком и читала — справочник или блокнот, я не различал. Лампа у входа теперь была подкручена ещё ниже; огонёк держался тонкий, ровный, без вздохов.

В средней палатке кашлянули. Второй раз за вечер. Между двумя кашлями — длинная, ровная тишина. Не такая, в которой человек собирается с дыханием, чтобы заговорить. Такая, в которой собирают тишину для другого.

Лиза подняла голову. Глянула не на парусину — мимо, в угол, где темнее. Потом встала. Подошла. Не к моему лицу — к моей руке.

Она не сказала ничего. Села на низкую табуретку, ту же, на которой сидел Ляшко.

И положила свою руку поверх моей.

Сначала — поверх повязки, не нажимая. Перчатка штопаная на большом пальце, тёмная, грубая, тёплая шерстью изнутри. Потом — поверх перчатки — вторую ладонь, левую, на которую она вернула снятую раньше тёмную перчатку. Шерсть к шерсти. Между её ладонями и моей кистью — два слоя шерсти и слой повязки. И ничего больше.

Я не чувствовал её пальцев. Я чувствовал тяжесть. Лёгкую, ровную, не нажимающую. Так чувствуют не руку — а то, что рука лежит. Кожа моя, под жиром и шерстью, не различала формы её ладони; знала только, что что-то лежит сверху. И это «что-то» имело температуру тела. И это было больше, чем рука.

Лиза не смотрела на меня. Смотрела куда-то в сторону печки, на её жёлтый разогретый бок. Профиль у неё был тонкий, спокойный, не вопросительный. Не «я делаю работу». Не «я успокаиваю». Просто: «я тут, и моя рука сверху».

Я закрыл глаза. Капля упала в жестяной кружок. Я не считал больше.

Я проснулся оттого, что ничего не сдвинулось. Это странный сигнал — когда телу холодно отвыкло двигаться. В первую секунду я не понял, что вокруг.