Бугров был без шапки. Шапку держал в правой руке у бока. На нём была шинель не новая, та, в которой он стоял у нашей землянки двадцать третьего января. На воротнике лежал снег — лёгкий, не успевший растаять; значит, в дороге снег только что начался.

Он повернулся ко мне. Левой рукой коротко сжал и разжал кулак у пояса — его жест, я знал, означал не «здравия желаю», а «я здесь». Не сказал «ваше благородие». Не сказал «здравия желаю». Сказал тихо:

— Сергей Николаич.

— Андрей Игнатьевич, — сказал я. Не по уставу — по моменту.

Он опустил подбородок коротким фельдфебельским движением вниз — глубже, чем Лиза, иначе, — и пошёл к средней палатке. Лиза пошла с ним. Я остался у двуколки.

Никандров слез с козел. Поправил попону на крупе серого. Сказал негромко в его сторону: «Стой, дура». Лошадь не была дурой и не двигалась.

Через несколько минут из палатки вышли Бугров и Лиза, неся за собой носилки. Носилки были полковые, узкие, с двумя широкими ремнями. На носилках под его же шинелью — Карпов. Шинель Лиза подтянула ему до подбородка ровно; обтрёпанный обшлаг был виден из-под одеяла, подложенного под голову. Шарфа всё так же не было; я думал, может, надо было привезти из полка, — но ничего не сказал.

Бугров и санитар, которого я раньше видел у входа средней с папироской, подняли носилки на двуколку. Бугров положил левую руку на край носилок и не убирал, пока они не утвердились. Никандров перетянул ремнём через груз — не туго, как Карпов и сам бы не любил.

Бугров перекрестился — не на грудь Карпова, а в сторону, где у горизонта стояли голые дубы. Так он крестился всегда: не на покойного, а в сторону, в которой ему сейчас было нужно.

Я стоял.

Подошла Лиза. Не близко — метрах в двух. Тоже стояла.

Никандров поднялся на козлы. Цокнул. Серый шагнул.

Двуколка тронулась не быстро, шагом. Колея во дворе была проложена раньше; колесо встало в неё ровно. Скрип задней зимней оси пошёл с обычным своим ритмом — на каждой второй сажени короткое сухое верещание, потом тишина, потом снова.

Бугров пошёл рядом — у левой оглобли. Без шапки. Шапку он надел только тогда, когда они подъехали к воротам двора.

Я смотрел им вслед. Лиза, в двух метрах от меня, смотрела тоже.

Двуколка вышла со двора, свернула на дорогу к хутору, через который шла санная колея в полк. Снег к этому часу пошёл крупнее — мелкими, неровными хлопьями, какие бывают в феврале у Карпатского хребта, когда ветра ещё нет и снег идёт ровно сверху, как просеивают сквозь рукав. На крупе серого снег ложился и таял.

У хутора стояла кузница — маленькая, в три окна, с трубой над крышей, из которой шёл белый дым. Кузнец работал. Я видел его издалека: в чёрной рубахе с закатанными по локоть рукавами, без шинели, без полушубка. На морозе, под снегом, у горна. Рубаха была мокрой по спине от жара изнутри и снега снаружи. Молот ходил ровно — два удара, пауза, удар.