Я сел. Кружку взял левой рукой.

Она села на свою низкую табуретку у столика. Тыльной стороной ладони — без перчатки — провела один раз по лбу: не моему, своему. Я понял, что у неё тоже жар, маленький, от усталости, но я ничего об этом не сказал. И она ничего не сказала.

Чай был крепкий, без сахара. Я пил медленно. Лиза — медленнее.

Через парусину было слышно, как обозный из соседней дивизии во сне один раз вздохнул и завозился. Боровец молчал. Артиллерийский унтер пробормотал что-то про дробь и замолк. Жизнь палатки шла так, как ей полагалось, и эта её ровность была сейчас самой милостивой вещью, которая могла со мной случиться.

— Тело повезут в полк сегодня, — сказала Лиза. — Антон Францевич распорядился. Двуколка Никандрова. К полудню будет здесь.

— Я знаю, — сказал я. Я не знал; но это было правильно — знать; и потому я сказал «знаю». Лиза опустила подбородок на полградуса.

— Бугров приедет?

— Бугров. — Она помолчала. — Антон Францевич сказал — он сам захотел.

— Кто ещё?

— Дорохов на тропе. Ковальчук тоже. Они придут к похоронам, не сегодня.

— Когда хороните?

— Завтра, если погода. Антон Францевич сказал — завтра или послезавтра. Михаил Сергеевич свидетельство допишет сейчас.

— Хорошо, — сказал я.

Она не встала уходить. Сидела, перчатки на руках, кружка между ладоней. Была не у меня — была с собой, и со мной одновременно. Это было то, чему я научился у неё за двадцать четыре часа: быть с двумя сразу, не уходя ни от одного.

Я лёг. Смотрел в брезент над собой — потемневший от дыма, с одним рыжим пятном у шва. Через какое-то время — не считал, через какое — услышал, как Лиза тихо отошла к своему столику. Зашуршал её справочник: открыла; закрыла; снова открыла. У неё ещё была работа. Жара у Боровца к утру не сошло; артиллерийский унтер требовал перевязки; Глушков в средней пришёл в сознание ночью и опять закрыл глаза. Санитарная не отпускает сестру милосердия, даже когда в соседней палатке за брезентом лежит её больной, которого она не довела.

Я закрыл глаза. Не уснул. Лежал.

Около двенадцати с улицы донёсся скрип двуколки. Я узнал его раньше, чем поднял голову: задняя зимняя ось второй обозной пары, ровный неторопливый звук, без отставания. Не дороховская — другая, ниже по списку. Никандров правил её всегда легче, чем нужно: он не любил тревожить лошадь.

Я встал. Шинель внакидку. На двор вышел через полог; Лиза шла рядом — не сопровождала, шла рядом.

Двор санитарной — площадка между четырьмя палатками, утоптанная за пять недель. У коновязи стоял серый в яблоках, чужой, обозный. Двуколка с поднятыми оглоблями. На козлах сидел Никандров в овчинном тулупе, в треухе, с веткой в зубах — он жевал так с осени. Рядом стоял Бугров.