Восемь имён. Я знал их заранее. Это было правильно знать.

— Барин. Холодно, — сказал Фёдор.

— Иду.

* * *

Тропа от хаты Ондровца до места ритуала шла по утоптанному снегу под северным боком расположения, мимо обоза, мимо коновязи, мимо штабной хаты Добрынина и потом — наружу из расположения, левее, по короткому подъёму на ровную площадку между двумя соснами. Двести шагов; обозники натоптали её за ночь. По правую руку — кострище: маленький дым, чуть-чуть, ровный, как от свечи; там обозные грели руки и держали лошадей, пока полк строится. По левую — груда жердей; обозные сколачивали ящики до света, и теперь жерди лежали отдельно от готовых гробов. Я насчитал их с восьмого ряда: семь штук, тонкие, ошкуренные, две по полтора аршина, остальные короче. Восьмой стоял отдельно, на повозке с поднятыми оглоблями. Тот, в открытой повозке, был длиннее на ладонь и без узора.

Ковальчук догнал меня на подъёме.

— Серёга.

— Кирилл.

Мы стояли секунду рядом, не глядя друг на друга. Шинель у него была застёгнута на все крюки — это редкость; обычно он оставлял верхний расстёгнутым, чтобы дышать. На щеках у него с ночи лежала кожа в красных пятнах от лёгкого обморожения, которое Ляшко смотрел четвёртого числа и оставил «на сутки в санитарной»; сутки давно прошли. Шапка низко.

— Ты как, — сказал он не вопросительно.

— Стою.

— Я тоже.

Это был наш разговор за всю дорогу до площадки. Шли в ногу, без счёта — я просто слышал, что в ногу. Я думал в эту минуту одно: я не сказал ему ничего на снежнике после лавины, и он мне не сказал, и за четверо суток мы не виделись; то, что мы шли сейчас в ногу, имело свой собственный вес, без слов.

* * *

Площадка между двумя соснами была расчищена от снега до бурой жухлой травы; снег с неё снесли в две низкие гряды по краям, и из этих гряд торчали восемь врытых крестов. Кресты были из тех же жердей, что и гробы, — ошкуренные, без коры, с верхней перекладиной, прибитой одним гвоздём. На каждом — табличка, прибитая к продольной жерди. Таблички вырезали обозные, а надписи, судя по ровному шрифту, делал Кац: я узнал его руку ещё со штабных бумаг по сектору левого фланга. На семи табличках — фамилия, имя, чин, губерния, две даты. На восьмой — длиннее: «Штабсъ-капитанъ Иванъ Ивановичъ Карповъ. 53 г. Род. 1862. Ум. 9.II.1915. Командиръ 3-й роты». Крест Карпова стоял правее, у самой большой сосны; остальные семь — левее, в ряд, у меньшей.

Перед крестами, ближе к открытой стороне площадки, на снегу — семь гробов в ряд; чуть поодаль, на той же повозке, что вчера привёз Никандров, — восьмой, открытый, с откинутой полупокрышкой. Внутри, под серой шинелью Карпова, — Карпов. Шинель легла ему до подбородка ровно, как уложили ещё вчера в санитарной; обтрёпанный обшлаг виден из-под одеяла под головой. Шарфа на шинели не было. Крест над повозкой стоял ровный, без украшений; в нижнем углу таблички — нагар свечной (отец Михаил утром привязывал к кресту восковую свечу; огарок остался; ветер сдул).