Я прошёл к повозке. Левой рукой опустил полу собственной шинели на колено перевязи, чтобы не отдувало; стал по левую сторону от повозки Карпова, у борта. Ковальчук стал на полшага позади и справа. Из-за головы я слышал, как обозный кашлянул в стороне и сразу зажал кашель в рукав, и больше не кашлял.

Отец Михаил начал.

* * *

Чин шёл по сокращённому полевому уставу, и шёл медленно для сокращённого, потому что мороз тянул слова, и оттого что отец Михаил вставлял паузу там, где можно вставить паузу, и обходил там, где можно обойти. Голос у него был не высокий и не низкий — ровный, северный, тверской. Три певчих — нижние чины, грамотные — отвечали ему вполголоса; четвёртого, бывшего, я не видел в строю (после декабрьского похода тоже в санитарной). Кадило шло перед лицами семерых, потом перед лицом Карпова. Снег падал. Падал ровный, мелкий, не густой; ложился на жерди крестов и не таял на них, потому что жерди уже промёрзли насквозь; на шинели Карпова таял медленно. Каждые две минуты Бугров проводил рукавом по верху повозки — снег смахивал.

Я стоял у левого борта, левой рукой держал край повозки, правую держал ровно в перевязи и не пытался держать иначе. Смотрел на лицо Карпова: оно было серое и восковое, как вчера, и за сутки в холоде не изменилось. Жилка на левом виске стала уже не синей, а тёмной, тонкой, прорисованной. Думал я в эту минуту не словами; думал кусками, и кускам было удобно ложиться отдельно один от другого.

И вот тогда — между третьим и четвёртым пением певчих, когда отец Михаил остановился, чтобы взять воздух, — у меня встало в голове хроникальное.

В орденских хрониках братьев хоронили коротко. Если был каплан — ставили крест, называли имя, год, место. Если каплана не было — имя уходило в книгу комтурии уже потом, после возврата из рейзы, со слов тех, кто вернулся. Иногда через год. Иногда через два. Иногда никак.

Я когда-то думал, что в этой задержке — равнодушие хроники. Я ошибался. В этой задержке — последняя добросовестность канцелярии: не записывать без свидетеля.

Здесь, на склоне между двумя соснами, у нас был отец Михаил в полушубке. У нас был полк в строю. У нас были восемь крестов с табличками, и надписи на них — живой рукой, Каца, я узнал его шрифт. У нас был Бугров с листом в правой руке и с фамилиями, написанными по алфавиту. У нас не было двух лет задержки. У нас был один день: вчера привезли — сегодня хороним.

И значит, мы — счастливее ордена. Я думал это ровно, без иронии. У нас вышел список.

Я думал, и пока думал, перестал слышать пение. Когда вернулся слухом — отец Михаил заканчивал. Бугров сделал шаг вперёд от повозки. Развернул лист.