Походная часовня — серая брезентовая палатка с поднятым входным пологом — стояла за крестами, в десяти шагах. Внутри её, в полутьме, я различил: походный иконостас на двух жердях, икона Спаса в потемневшем окладе, переносная медная курильница на цепочке у входа, ладан. Огонь под курильницей был; дымок шёл наружу косо, оттого что ветер ровно с гребня. Отец Михаил стоял у иконостаса в епитрахили поверх полушубка. В первый раз я видел его в полушубке: значит, мороз для отпевания всё-таки слишком, и сокращённый чин — не патетика устава, а уступка холоду.

Полк строился. Третья и четвёртая роты — полностью, в две линии; остальные — ротно, малыми группами, с края площадки. Я увидел в строю Дорохова с лопатой на плече (он держал её, как держат знамя, когда положено держать, а знамени нет); унтера Иванькова — выжившего, справа от меня в чуть-неровном ряду. На правом краю — пулемётная полурота, расчёт без Семёнова (Семёнов на тропе с Дороховым позавчера простыл; в санитарной). Васильев у головы третьей роты — поручиком, до утверждения, временно; стоял прямо, шапка ровно по линии лба. За третьей слева — Ржевский, рука в кармане шинели (его жест с осени; в полку привыкли). У штабной группы за линией — Самойлов с непокрытой головой и шапкой в правой руке: фельдфебельская манера, перенятая через четыре года в полку. В первом ряду, у самого правого крыла, — Прокопенко-старший, наш полковой санитар. Он стоял, как стоял всегда — прямо, плечи опущены, борода ровно вниз. Лицо его не двигалось, и не двигалось так, будто за тридцать лет полковой санитарии он научился не двигать его в ту минуту, когда называют именно это имя.

Левее, чуть позади штабной группы, в чужой шинели поверх своей — Ляшко. Не в строю и не у гроба; врач, а не ротный. На отпевание он пришёл — и стоял. Реплик не было.

Добрынин стоял отдельно, у крайней сосны, шапка под мышкой. Слова он сказал бы — он умел сказать; полтора десятка слов, которые держат полк. Сегодня он не сказал. Я думал, что это правильно: восемь имён и так — слово.

Слева, отдельно от строя, в шинели внакидку, под белой косынкой, виден был платок — стояла Лиза. Не у площадки. На бугорке шагах в пятнадцати, где из снега торчал чёрный пень. Не подходила. Я увидел её один раз, прямо, не задержал взгляд, перевёл дальше. Между нами было пятнадцать шагов и весь строй. Она смотрела вниз, не на меня.

Бугров стоял по правую руку от повозки. В шапке. Шапку он надел сразу, как только въехал в расположение вчера у ворот, и с тех пор не снимал. В правой руке у него — сложенный вдвое лист. Лист — не его обычная фельдфебельская книжечка, а полный четвертушка; такие листы пишет Самойлов в штабе. Левой ладонью у пояса Бугров сжимал и разжимал кулак — два раза в минуту, ровно, как сжимают пружинку, чтобы проверить, что она работает.