Я знал этот звук.

В минус двадцать, в перчатке, на грязи окопа — это вопрос был не «если», а «когда». Я вчера думал, что «когда» — это после пятого; оказалось — после третьего.

Сидевший вставал.

Иваньков был сзади меня в проходе, в полутора шагах; винтовка у него была на плече, у меня времени взять её не было — справа,сбоку , из бокового хода, появился ещё один.

Третий.

Унтер.

Я увидел его за половину вдоха, и в этой половине уместились три вещи: узкое лицо; рыжая щетина (трёхдневная, не больше); и штык, опущенный на полтора шага в мою сторону.

У меня в руке был неработающий револьвер.

Винтовка лежала под ногой у стоящего, которого я уронил первым.

Я нагнулся за ней — не выбрал,рукой нагнулся; рука сделала это раньше головы. Ремень был холодный, но не примёрз. Я выпрямился, перехватил поперёк, и за половину следующего вдоха — той самой, в которой унтер уже шагнул, — я понял, что я делаю.

Это был длинный выпад. С опорной правой ногой, с весом тела вперёд, с прямой линией от плеча через приклад в острие штыка.

Как на бугурте.

Это вылетело в голове — одно слово, без картинки, без зала, без Игоря Александровича, без татами —как . И сразу схлопнулось, потому что в траншее не было ни зала, ни татами, и время в траншее идёт быстрее головы.

Штык вошёл в плотное.

Не в кость и не в пустое.В плотное. Между рёбер сбоку, чуть ниже подмышки, через сукно шинели и подкладку, и что-то под подкладкой подалось — медленно, тяжело, с вязкой паузой живого тела. Винтовка в моих руках стала тяжелее на вес чужого тела.

Унтер открыл рот. Не закричал. Открыл. Изо рта пошёл пар — белый, плотный, последний.

Я выдернул штык.

Он выходит хуже, чем входит, и об этом знают все, кто хоть раз держал в руке копьё с гранёным остриём. Но тогда я об этом не подумал. Я просто сделал то, что делает любой пехотинец, — упёр сапог в чужое бедро, взялся обеими руками за приклад и потянул на себя.

Штык вышел.

Унтер сел. Сначала на пятки, потом на бок. Шапка слетела. Под шапкой были рыжие волосы, реже, чем щетина; маковка лысоватая. Глаза не закрылись сразу. Глаза смотрелине на меня — куда-то правее моего плеча, в сторону входа, через который я в траншею упал.

Я обернулся.

Там стоял Иваньков. Он держал свою винтовку — со штыком — на изготовку, и я понял, что он опоздал ко мне на половину секунды и теперь не знает, надо ли это сказать. И я ему ничего не сказал.

— Дальше, — сказал.

Голос у меня вышел чужой. Сдавленный, негромкий,рабочий . Без надрыва.

Дальше — это были ещё двое в боковом ходу; одного снял Иваньков прикладом по голове и потом — штыком, я не смотрел; другой бросил винтовку и поднял руки. Он что-то говорил по-немецки, быстро, и я разобрал только«nicht schiessen» , и кивнул ему, чтобы он сел на корточки и не вставал.