— Сергей Николаич. Если их одиннадцатая нынешней ночью на ногах — завтра проверят.

И всё. Это была вся сводка.

Я не выспался. Пять часов на земляном топчане, полусогнутые ноги, шинель без воротника — расстегнул вчера и забыл застегнуть. Правая всю ночь шла волнами, как водоросль на тёмной воде. К утру стало тише. Тоже не легче. Лучше.

Полк держал то, что взял двадцать третьего: первую линию австрийцев на гребне, обмёрзлую и неуютную для нас, удобную для них; пулемётную площадку слева, на которой теперь лежал наш ствол; пулемётный расчёт сорок седьмой высоты, который Дорохов привёл вместе с пулемётом; и две сотни метров не нашего хода сообщения, который мы за четыре дня перебрали наполовину, перевязали мешками и прирастили двумя траверсами. Всё это полку не принадлежало по строевому уставу. Оно принадлежало по делу, и дело было только наше.

Перед выходом Фёдор Тихонович, не глядя на меня, поставил воды на печь в землянке штаба больше обычного, как ставят, когда не знают, через сколько хозяин вернётся. Я ему ничего не сказал. Он мне — ничего.

— Три. Дым.

В сером, ещё не различающем краёв воздухе впереди и левее встал высокий столб — не белый, грязный. Это был, видимо, наш мешок-приманка, который Бугров вчера выложил на сорока шагах за бруствером, набил соломой и старыми портянками и присыпал снегом. Если артиллерист видит мешок, он видит мешок, а не нас. Это работало с переменной удачей. Сегодня им повезло.

Артподготовка шла плотно — минут пятнадцать; по нашим часам — четырнадцать. У них, кажется, заело правую гаубицу: мы слышали один тяжёлый перерыв в середине. Снаряды садились по-разному: первый — в стык, второй — по 4-й, третий — выше, по 3-й, то есть туда, где сидел Васильев. Васильева я в этот момент пожалел впервые с двадцать третьего: он замещал чужого ротного у людей, которые не были его людьми, и третий снаряд кладут как раз тогда, когда у тебя самые шаткие.

Стенка дрогнула снова. И ещё. Снег с верхней кромки бруствера ссыпался уже не струйкой, а пластами; один пласт упал за воротник Иванькова, и Иваньков повёл шеей, не вынимая рук из-за пояса. Где-то по 4-й — два разрыва подряд, ровные; третий — глуше, дальше, в обозе или за лесом. Воздух пах мёрзлой землёй, толчёным камнем и чем-то ещё, кисловатым, что было их порохом, не нашим. Я попробовал не считать. Считать было занятие Иванькова. У меня было своё.

— Четырнадцать, — Иваньков. — Кончили.

И в тишине, какой никогда не бывает в тылу, — там всегда что-то, — стало белое и сразу серое.

Снег пошёл из снега.

— Идут. По низам. Не строем.