Ужин пролетел как одно мгновение, оставив после себя терпкое послевкусие изысканной рыбы, дорогого вина и небывалого азарта. Айрат Равилевич буквально светился, галантно ухаживая за мамой, а Огнев до самой последней секунды не сводил с меня своего наблюдательного взгляда.
Когда мы вышли из ресторана, Курбатов настоял на том, чтобы лично отвезти нас домой к маме. Влад поехал с нами, вызвавшись «проконтролировать безопасность похитительниц».
Дорога в автомобиле Айрата Равилевича прошла под тихий, убаюкивающий джаз. Мама и Курбатов негромко переговаривались на передних сиденьях, а мы с Огневым молча сидели сзади. В полумраке салона, когда машина пролетала под светом уличных фонарей, я то и дело ловила на себе его тяжелый, сканирующий взгляд. Он изучал. И это ощущалось легким покалываем на коже.
Машина мягко затормозила у маминого подъезда. Курбатов по-рыцарски поспешил обойти автомобиль, чтобы открыть дверь перед Ингой Матвеевной, и они ненадолго задержались у капота, о чем-то тихо шепчась. Мама смеялась. Искренне и легко, чего очень давно не было.
Мы с Владом вышли следом. Ночной воздух приятно холодил шею, но Огнев подошел так близко, что я снова почувствовала исходящий от него жар. Он перехватил мою руку для прощального жеста, но вместо сухого рукопожатия его пальцы уверенно и крепко обхватили мою ладонь, удерживая.
— Вы поразительны, Марина Игнатьевна, — он чуть наклонился к самому моему уху и горячо прошептал: — Жду приглашения в первый ряд... Готов быть на подхвате...
— А соучастником быть готовы? Вдруг я решу, что мне проще прикопать где-нибудь Толика? — я хитро ухмыльнулась.
— Ну если вы так решите, то я сегодня же поеду закупать лопаты...
Он отпустил мою руку, хищно улыбнулся и отступил на шаг.
Сбросив у порога пыточные туфли на шпильках, я с блаженным вздохом ступила босыми ногами на прохладный паркет. Мама, уже сменившая строгий костюм на мягкий домашний халат, хозяйничала на кухне, заваривая наш любимый крупнолистовой чай с чабрецом.
Я зашла на кухню, опустилась на стул и обхватила себя руками.
Мама молча поставила передо мной дымящуюся фарфоровую чашку. Она села напротив, подперла подбородок рукой и посмотрела на меня своим рентгеновским взглядом.
— Ну всё, Марин. Мы одни, — тихо, но со стальным нажимом произнесла она. — Выкладывай. На тебе весь день лица не было. Что стряслось?
В горле встал горький, удушливый ком. Я сделала глубокий вдох, глядя на пляшущий пар над чашкой, и подняла на неё тяжелый взгляд.
— Мам… Толик мне изменяет, — выдохнула я. — Уже давно...