Я сделала паузу, чувствуя, как губы стягивает ледяная, опасная ухмылка.
— Я любила своего мужа. Но себя я люблю тоже. И я не стану терпеть унижения, измены и шкурные игры за свой счет. Держаться за штаны я не собираюсь, тем более за такие неверные, поношенные и, как выяснилось, заразные штаны.
Огнев слушал меня не шевелясь, и в его глазах вместо давешних смешинок разгоралось такое бешеное, колоссальное уважение, от которого воздух между нами стал тяжелым и густым.
— Думаю, нам пора возвращаться в зал, — холодно и официально отрезала я, поправляя подол своего темно-зеленого бархатного платья. — Спасибо за компанию, Влад Григорьевич. Было… интригующе.
Я резко развернулась на высоких шпильках и уверенной, хищной походкой направилась обратно к стеклянным дверям, ведущим в зал.
Я шагнула обратно в душный, залитый огнями золоченый зал и уверенно направилась к моему самому надежному, преданному союзнику – к маме, которая пока еще понятия не имела о и моих планах на полное уничтожение зятя.
Когда я уже подходила, перед моими глазами развернулась на редкость комичная и убогая картина. Айрат Равилевич вовсю, буквально не отрывая восхищенного взгляда, уделял внимание моей маме: подавал ей бокал, галантно шутил и ловил каждое слово. А вот Тамара Никитична, обделенная мужским вниманием, из кожи вон лезла и вовсю старалась переключить Курбатова на себя. Моя свекровь разве что из своего лоснящегося леопардового платья не выпрыгивала, отчаянно пытаясь затмить маму. Она громко, неуместно хохотала, то топорно кокетничала, то совала пухлые пальцы прямо под нос учредителю клиники, но выглядело это настолько смешно, безвкусно и провинциально, что мне в очередной раз стало за неё стыдно.
Я равнодушно отвернулась от этого дешевого балагана и медленно осмотрела зал. Недалеко от фуршетной линии, прямо под хрустальной люстрой, стоял Толик. Разумеется, в компании своих коллег и, конечно же, Аллочки, которая продолжала крутиться рядом. Мой пока еще муж пил. Много, бокал за бокалом, практически не закусывая. По его поплывшему лицу, налившимся кровью глазам и слишком размашистой жестикуляции я слишком хорошо, до тошноты знала, к чему всё это ведет.
Я опешила от такой наглости. Влад Григорьевич стоял, чуть наклонив голову, и в упор смотрел прямо на меня своими проницательными серыми глазами, всем своим видом демонстрируя: это громкое, наглое заявление адресовано исключительно мне.
Заметив наши переглядки, Инга Матвеевна тихо, искренне рассмеялась, изящно разряжая обстановку.
— Вы знаете, — мама обворожительно улыбнулась, переводя взгляд с Огнева на Курбатова, — я впервые в жизни слышу от таких взрослых, статусных и уверенных в себе мужчин просьбу их похитить. Разве по всем законам жанра не должно быть ровно наоборот?