Я невольно усмехнулась, а Стелла тихо фыркнула с кухни.

— Это очень честно, — сказал Александр. — И, думаю, вполне справедливо.

Вот за это я, наверное, и зацепилась в нём так глубоко — он не пытался понравиться ребёнку дешёвой ласковостью. Не строил из себя “идеального мужчину, который сейчас всех спасёт”. Он просто оставался собой. И в этом было куда больше надёжности, чем в любой нарочитой мягкости.

Я поднялась проводить его. В коридоре было чуть прохладнее, чем в гостиной — тень от стены гасила жару, а воздух пах его одеколоном, древесным и чистым, смешанным с моими черешневыми духами. Я вдруг очень остро почувствовала эту близость: как наши запахи уже начали смешиваться в одном пространстве, как естественно он теперь стоит у двери, как будто в этом нет ничего чужого.

— Спасибо, что остался, — сказала я тихо.

Он застёгивал часы на запястье, потом поднял на меня взгляд.

— Спасибо, что позволила.

Я приблизилась на полшага. Мне хотелось его поцеловать, но за стеной была Эмили, на кухне — Стелла, и этот день всё ещё принадлежал не только мне. Наверное, он это тоже почувствовал, потому что только мягко коснулся костяшками пальцев моей щеки.

— Не накручивай себя потом, — сказал Александр. — Всё прошло настолько хорошо, насколько вообще могло пройти в первый раз.

— Я знаю, — выдохнула я. — Просто... это было важнее, чем кажется.

— Для меня тоже.

На секунду мы замолчали. В этой паузе было слишком много недосказанного и слишком много уже понятого. Он чуть наклонился и поцеловал меня в висок — легко, почти невесомо, но по коже сразу пошли мурашки.

— Напишу тебе позже, — сказал он.

— Жду, — ответила я, и это слово прозвучало мягче, чем я собиралась.

Он ушёл, а я ещё пару секунд смотрела на закрытую дверь. Где-то внутри осталась тёплая пустота — не та, что разъедает, а та, которая образуется после хорошего присутствия. Когда человека уже нет рядом, но его тепло ещё держится на коже.

— Ну что, — раздался позади голос Стеллы. — Мне начинать орать от счастья или пока можно сохранить лицо?

Я обернулась и всё же рассмеялась. Подруга стояла, облокотившись о дверной проём кухни, с кружкой в руках и совершенно неприлично довольным выражением лица.

— Сохрани лицо хотя бы до того момента, как Эмили включит мультик, — пробормотала я.

— Поздно, дорогая. У меня уже всё написано на лбу.

Я закатила глаза, но улыбка никак не сходила с моего лица.

Мы остались у Стеллы до самого вечера. Эмили то рисовала за столом, то перебирала какие-то детские наклейки, то заглядывала к нам на кухню, проверяя, о чём мы говорим. Август подступал почти незаметно, но воздух уже был другим — плотнее, теплее, с ленивым солнечным светом, который ложился на столешницу широкими золотистыми полосами.