Майнхард слушал молча, и на лице его было то же внимание исследователя — но в глубине глаз что-то мелькнуло.

— Романтика, — сказал он наконец, но без прежней уверенности. — Дух, народ, порыв. Это красиво, доктор, но это не объясняет, откуда Вы знаете даты. Месяцы. Сталинград в ноябре, окружение, фельдмаршал в плену. Народным духом дат не вычислишь.

— А я и не вычисляю, — сказал Корнев. — Я знаю. Хотите — назову Вам ещё? Раз уж Вам так интересно, чем кончится. Слушайте. — И он заговорил — ровно, холодно, глядя Майнхарду в очки, и это был самый страшный его удар, единственное оружие пленника: правда о будущем, брошенная в лицо врагу. — Вы проиграли эту войну, майор. Уже проиграли — здесь, этим летом, на этой дуге. Дальше будет только хуже — для вас. Осенью мы форсируем Днепр, на который вы так молитесь, ваш «Восточный вал». Возьмём Киев — в ноябре. К весне выйдем к старой границе — вышвырнем вас со всей нашей земли. А потом перейдём её — и пойдём по вашей. Сорок четвёртый сметёт вашу группу армий в Белоруссии так, что от неё мокрого места не останется. А в сорок пятом, майор, в начале мая, наше знамя будет над вашим рейхстагом, в Берлине. И ваш фюрер к тому времени будет мёртв — в подвале, своей рукой, как крыса в норе. И вся ваша тысячелетняя затея кончится — через неполных два года от нынешнего дня. — Он перевёл дыхание. — Вот что я знаю, майор. И знаю это так же твёрдо, как то, что сейчас ночь. Можете не верить. Но запомните — и проверьте. По датам. Как Вы любите. И когда сбудется — а оно сбудется, день в день, — вспомните этот разговор.

Тишина стала плотной. Тимоша в углу слушал, приоткрыв рот, — он не всё понимал, но чуял, что доктор говорит врагу что-то невероятное, страшное, гордое. А Майнхард сидел неподвижно, и сигарета дымилась у него в пальцах, забытая, и на холёном лице впервые за весь разговор не было спокойствия — было что-то другое. Не страх. Хуже. Тень.

— Вы говорите это, — сказал он наконец очень тихо, — так, будто уже видели. Будто читаете по написанному. Не предсказываете — вспоминаете. — Он смотрел на Корнева, и в глазах у него медленно проступало что-то похожее на суеверный ужас, тщательно давимый рассудком. — Я допрашивал многих, доктор. Я умею отличать, когда человек лжёт, когда хвастает, когда верит во что-то. Вы — не лжёте и не хвастаете. И не «верите». Вы — знаете. Так знают только то, что уже произошло. — Он осёкся, словно сам испугался того, к чему подходит. — Это невозможно. То, что я сейчас подумал, — невозможно. Я материалист. Этого не может быть.