— Имена кто пускает знаешь?

— Думаю, Щербатый с Кривым воду мутят. Или кто-то из их шестёрок по указке, лично-то они руки марать не будут. Им это сейчас выгоднее всех остальных. Ходок, который в складчину вписался, к ним за займом на лекаря уже не побежит, не нужен он ему стал. А на этих займах у них, сами знаете, полгорода на крючке сидит. Плюс, кстати, и скупка их тоже потихоньку просаживается: ходоки массово в нашу лавку сдавать идут, у нас же цены помягче. С двух концов им прилетает, вот и огрызаются как могут. Прямо-то они теперь не сунутся, кишка тонка после всех ваших дел. Но втихую гадить будут, это уж как ни крути. Не для того они свой куш в Сечи десять лет по крохам собирали, чтоб из-за какого-то мальца его…

Степан осёкся на полуслове. До него дошло, что именно он только что сказал и кому. Лицо у него разом осунулось, он выпрямился на стуле и посмотрел на меня совершенно другим взглядом.

— Артём Родионович, вы простите, я не то… я не имел в виду, что вы… это я их так, с их колокольни, значит, передавал, как они сами говорят…

Я отмахнулся.

— Да брось, Степан. Всё понятно.

Степан выдохнул и чуть обмяк на стуле.

Всё, что он только что рассказал, было ожидаемо. Скупщики и ростовщики в Сечи жили за счёт того, что держали ходока в постоянной финансовой петле: взнос за выход, долг за снарягу, кредит на лечение, заём на похороны. Так что любой инструмент, который хоть ненадолго вытаскивал ходока из этой петли, был для них врагом номер один. А я им сейчас подрывал сразу оба бизнеса — и скупки, и займы.

— Так. А где конкретно распускают слухи?

— Если по-честному, то основных мест четыре. «У Хромого» — это само собой, вечерами, под пиво. У «Парной» с утра, когда мужики из бани выползают размякшие и языкастые. А на базаре — у мясных рядов и у скупок, где ходоки днём добычу сдают. Вот там слухи и крутятся сильнее всего.

— А из наших там кто-то постоянно трётся? Чтобы послушал, о чём народ шепчется.

— В «Хромом» наши каждый вечер сидят, человека по три-четыре. У «Парной» с утра бывает Хрусталёв-младший, у него там кума-банщица, ему и так всё рассказывают. А на базаре Кузьмич днями толчётся, у него там и родня полрынка, и делишки свои.

— Ясно, Степан. Достаточно.

Я отодвинул лист в сторону и пару секунд просто смотрел в окно, прокручивая услышанное в голове. Первый порыв у любого нормального человека в такой ситуации понятный. Бежать по тем же четырём точкам, покупать всем пиво и убеждать, что Морны никуда не собираются, что Морны теперь в Сечи на веки вечные, а кто говорит обратное, тот сам дурак и ничерта не понимает.