Солдатежки и вовсе шкандыбали вразнобой. У многих не было ремней, у некоторых — пуговиц. Мундиры нараспашку, рубахи грязные, лица небритые. Давно ли они себя считали победителями, а теперь вот брели по улицам советского города, опустив головы, пряча глаза.

Горожане, сугубо мирные и те, кто воевал в подполье, молчали. Только пацанята, которым хотелось хоть как-то себя проявить, вдруг начинали свистеть и смеяться над затравленно озирающимися фрицами:

— Мамка, млеко, яйка! Гитлер капут!

Совсем малыши сидели на плечах отцов и старших братьев, чтобы лучше видеть. Старухи крестились. Мужчины курили, глядя на пленных, и лишь презрительно сплевывали. У здания гостиницы «Беларусь» колонна замедлила ход.

Пленные поглядывали на вывески, на прохожих, на советские флаги, которые висели на каждом доме. Думали, что все это будет принадлежать им, как во Франции, Бельгии, Польше, что всюду будут развеваться красно-коричневые тряпки со свастикой. Не вышло.

— Schneller! — крикнул конвоир. — Быстрее!

Пленные ускорили шаг, опасаясь вызвать гнев конвойных, и особенно с презрением поглядывающих на них собак. Красноармеец, стоявший в оцеплении, молодой парень с нашивками сержанта, сплюнул вслед колонне.

— Что мрази, — крикнул он, — земля наша горит под вашими ногами.

Корреспонденты щелкали затворами фотоаппаратов. Американец в коричневом плаще и шляпе «федора» что-то быстро записывал в блокнот. Швед, высокий, рыжий, смотрел на пленных и качал головой.

— Das ist unglaublich, — пробормотал он. — Невероятно.

— Что именно? — спросил я у него.

— Их количество. И… их вид. Они не похожи на солдат. Они похожи на…

— На проигравших, — закончил я. — Именно это мы и хотели показать.

Я как и все смотрел на эту бесконечную серую реку, что текла через площадь. Пленные шли, шаркая подошвами по брусчатке. Некоторые были в шинелях, другие, видать, потеряли их во время бегства. У многих не было шапок, головы стыли на сентябрьском ветру.

Во главе колонны я заметил знакомое лицо. Генерал-полковник Гот. Тот самый, которого взяли в плен под Минском месяц назад. Он шел в первом ряду, держа голову прямо, глядя перед собой. Не смотрел по сторонам.

— Грибник, — тихо сказал я майору госбезопасности. — Неужто и этот согласился?

— Так точно, Георгий Константинович, но пришлось уговаривать.

— Хорошо.

Гот прошел. За ним — другие. Полковники, майоры, капитаны, лейтенанты. Рядовые. Обыкновенные обыватели, которых Гитлер поставил под ружье и загнал в Белоруссию, а мы выгнали обратно. Не считая тех, кто сейчас совершал этот позорный парад.