— Сами вы чучело! Кощей! — я снова обзываю его и хлопаю испуганно глазами, когда встречаюсь с гневным взглядом Зимина.

Его брови опять сходятся на переносице.

— Как ты меня назвала? — шипит он, сжимая моё предплечье и подталкивая к стене.

Прижимает к ней. Я отворачиваюсь, когда его губы оказываются слишком близко.

— Сучка ты, Жаркова. Стерва, — ухмыляется он. — Ни одна баба так себя со мной не вела. Чего добиваешься?

— Чтобы вы отстали! — снова поворачиваю к нему голову и выплёвываю ему это в лицо.

— Так дай! Дай и я отстану!

Я прямо захлёбываюсь от этой прямоты и наглости!

Что значит «дай»?!

— Держишься за звезду свою как за бриллиант в сто карат! — негодует Зимин. — Чуть импотентом меня не сделала!

— А нет? — вырывается у меня.

Арррр. Он прямо рычит и о, Боже! Мамочки! Он вжимает меня в стену своим большим телом. Я чувствую себя как маленькая птичка под слоном.

И да, он не импотент. К сожалению. В меня опять упирается его стояк.

— Верю! — пищу я и пытаюсь вдохнуть.

Запрокидываю голову, но тут же вжимаю её в плечи, потому что меня колют щетиной в шею. И жарко там становится!

— Дай, — хрипит Зимин, обхватывая моё бедро. — На тебя стоит! Что ты кобенишься?!

К счастью, в этот момент двери лифта раскрываются и раздаётся недовольный кашель какой-то старушки.

— Совсем уже обнаглели! Сношаются среди бела дня! — ворчит она, поправляя шляпку.

А я готова расцеловать её. Потому что Зимин отступает.

— Платон, ты? — глаза старушки округляются. — Не может быть… ты… как можно, Платон?!

Ого.

Перевожу взгляд со старушки на Зимина и обратно. А он прямо покраснел. Интересно, от возбуждения или стыда?

— Роза, ты что тут делаешь? — лепечет он. — То есть ты когда вернулась?

А старушка уже смотрит только на меня. Ох и взгляд! Похлеще Зимина!

Обнимаю себя в попытке спрятаться.

— Это кто же такая, Платон? — выгнув бровь, машет на меня рукой. — Опять подобрал какую-то ободранку на вокзале? Неужели забыл? Зачем ты притащил ЭТО в приличный салон? На ней же штаны из полиэстера, которые, держу пари, электризуются так, что от неё можно прикуривать. А этот топ? Фу, как вульгарно!

Я от такой наглости аж дар речи теряю. Стою, хлопаю глазами и чувствую, как уши начинают гореть. Нашлась тут, понимаешь, икона стиля в шляпке с дохлой канарейкой!

— Это Маргарита. Она... работает у меня, — неожиданно хмурится Зимин, делая шаг вперёд и слегка задвигая меня себе за спину.

— Работать нужно в офисе, милочка, а не висеть на мужчине в полуметре от лифта, изображая дешёвую кариатиду, — фыркает старушка.

Чего? Она меня каракатицей назвала, что ли?! Да что происходит-то?!