Мы устраиваемся прямо на пушистом ковре у огромного панорамного окна. Вино приятно кружит голову, еда из ресторана оказывается потрясающей, но мои мысли то и дело возвращаются к нашей прошлой бешеной стычке в номере отеля.
Я кручу в пальцах тонкую ножку бокала, глядя на мигающие неоновые огни телебашни вдалеке, и наконец тихо произношу:
– Марк... помнишь, что ты наговорил мне в отеле? Про то, что я три года делала вид, будто тебя не существует, и заблокировала везде.
Марк замирает с вилкой в руке, и с его лица мгновенно исчезает расслабленная улыбка.
– Помню, Яна, – глухо отзывается он, отставляя тарелку.
– Я ведь заблокировала тебя не потому, что разлюбила, – я подтягиваю колени к груди, утыкаясь в них подбородком. Старая, горькая обида, зародившаяся еще в одиннадцатом классе, слабо ворошится внутри. – Просто для тебя тогда существовали только твои чертовы тренировки. Твой первый год в про-лиге… Ты пропадал сутками. А у меня были экзамены, поступление, мне было так страшно, и я осталась абсолютно одна. Ты не отвечал часами. Я чувствовала себя лишним, глупым балластом в твоей новой крутой жизни. И я просто… не выдержала. Обрубила всё сама, потому что это было невыносимо.
Марк молчит так долго, что тишина в спальне становится почти осязаемой. Наконец он пододвигается ближе, садится вплотную и осторожно притягивает меня к себе за талию, утыкаясь лбом в моё плечо.
– Я знаю, котенок. Знаю, – тихо, с какой-то тяжестью в голосе говорит он, обжигая дыханием мою кожу. – Я кругом виноват перед тобой. Тот год… на меня свалилась бешеная ответственность перед клубом. Мне приходилось проводить за компом в два раза больше времени, перестраивать весь свой стиль под команду перед турнирами. Я понимал: если облажаюсь тогда – моя карьера закончится, так и не начавшись. У меня просто не оставалось сил ни на что, даже на нормальный звонок тебе. Я не хотел такого исхода, Ян, но я тупо не смог вывезти все разом. И долгое время думал: мог ли я тогда сделать другой выбор? Пожертвовать карьерой ради тебя?
Я чувствую, как по моей щеке катятся слезы. Осознание того, что он тоже мучился все эти годы и до сих пор несет в себе чувство вины, отзывается щемящей болью в груди.
– А сейчас? – шепчу я, поворачиваясь к нему лицом.
Марк заглядывает мне прямо в глаза, и в их темной глубине сейчас столько серьезности и нежности, что у меня перехватывает дыхание. Он обхватывает мое лицо руками и мягко смахивает слезы с моих щек большими пальцами.
– Сейчас я бы просто не довел нас до такого выбора, Ян. Тогда я был глупым мелким придурком, который испугался, что не потянет все сразу. А сейчас я повзрослел. И теперь мы оба в этой сфере. Ты сама знаешь, какой это ад из бесконечных тренировок, так что обижаться на мой график больше не будешь – у тебя теперь точно такой же. Но знай: больше я тебя не отпущу, Наумова, правда. Никогда. Придется тебе как-то уживаться со мной между своими тренировками.