Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами — случайность.
Все произведение является художественным вымыслом.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ: Цена покорности
https://litnet.com/shrt/lKjX
Ева
Апрельское утро в этом доме всегда начинается одинаково — я просыпаюсь за несколько минут до будильника и какое-то время лежу, не открывая глаз, прислушиваясь к тому, как просыпается всё остальное. Сначала просыпается отопительный котёл в подвале — он гудит низко, мягко, как очень терпеливое животное. Потом — Тамара Викторовна на первом этаже, её тихие шаги по плитке у кухни, скрип старого крана, журчание воды в чайнике. Потом — птицы за окном моей спальни, которые в этом году прилетели раньше обычного, и теперь живут в большой берёзе у забора и каждое утро устраивают негромкий, но настойчивый совет.
Мира просыпается последней. Это её привилегия шестилетки — досыпать, пока взрослый мир собирается без неё. Я даю ей эту привилегию каждое утро, потому что знаю, что у неё впереди десятилетия, в которые ей придётся вставать раньше всех. Пусть хоть детство будет про сон до семи тридцати.
В семь сорок я открываю глаза. Свет за тонкими льняными занавесками не яркий, тот самый ранне-весенний свет, в котором ещё помнишь зиму, но уже знаешь, что снега больше не будет. Я лежу на спине, на правой стороне своей очень большой кровати, и какое-то время рассматриваю белый гладкий потолок без трещин. Я всё ещё не привыкла к этому потолку, хотя живу здесь третий год. У него нет истории, и мне это нравится — у меня в жизни и так слишком много потолков с историей.
Потом я встаю, надеваю кимоно — простое серое кимоно из плотного хлопка, которое я купила в Киото четыре года назад на одной выставке ювелирных изделий, куда меня позвал клиент, — и иду босиком по тёмному паркету в комнату Миры. Дверь приоткрыта на ширину ладони. Я заглядываю в щель и вижу её спутанные русые волосы на подушке, одна ее рука под щекой, другая обнимает старого медведя по имени Григорий. Это её первая игрушка, ещё из роддома. Я не знаю, почему она назвала его именно так. Просто однажды утром Мира объявила, что медведя зовут Григорий, и точка.
Я не вхожу. Я даю ей ещё двадцать минут. Возвращаюсь к себе в спальню, заплетаю волосы в свободный узел и спускаюсь на кухню.
— Анна Сергеевна, — говорит она ровно.
Тамара Викторовна никогда не привыкнет называть меня Евой, хотя я просила её об этом раз пятьдесят за последние три года. Она зовёт меня моим официальным именем — Анна, потому что в моих документах я действительно Анна. Ева — это домашнее, оставшееся с детства. Это редкое неудобство, к которому я привыкла. Тамара Викторовна — единственный человек в доме, для которого я Анна Сергеевна.