Я думаю отчётливо: я её любил все эти семь лет. Я никому об этом не говорил, даже Адриану, и я сам себе об этом редко позволял думать. Но это просто факт. Я любил её тогда, и люблю сейчас. И мне неважно, что с этим будет дальше — даже если она навсегда выберет Адриана, даже если я останусь рядом просто как «второй», как друг, как часть фамилии, как кто угодно. Мне важно, что сейчас я могу её защитить. И её девочку. И что мне выпало это сделать. Это и есть подарок этой весны.
Я допиваю кофе.
И вдруг на крыльце открывается дверь.
Это Адриан. Он вышел в одной рубашке без пиджака, без пальто, видимо, ему душно после вчерашней ночи, или он тоже не спал, как и я. Он стоит на крыльце, опершись на перила, и смотрит в сад. Не видит меня — я слишком далеко, и я в тени. Он стоит молча, я думаю, минут пять, потом медленно поднимает голову и смотрит на окно Миры.
Я знаю это его выражение. Я видел его дважды в жизни — когда он первый раз держал щенка, которого ему привезли в подарок на день рождения в десять лет, и когда он впервые после смерти жены поехал в её любимый сад в Грассе через два года после её гибели и стоял у её любимой жасминовой беседки. Это выражение у него теперь, в апрельском раннем свете, для шестилетней дочери, которую он впервые увидел вчера вечером.
Через десять минут он возвращается в дом, так и не заметив меня.
Я остаюсь в саду ещё полчаса. И только тогда медленно иду в дом. На кухне Ева. Она оборачивается и видит меня. На ее лице в первую секунду растерянность; во вторую секунду спокойствие.
— Дамиан Кириллович. Доброе утро. Я не знала, что вы уже встали, — говорит она.
— Доброе утро. Я плохо сплю первую ночь на новом месте. Это профессиональное.
— Кофе? — предлагает она.
— Сам уже сделал. В саду пил, — отвечаю я. — Но если позволите, я не откажусь от ещё одной чашки.
— Конечно. Садитесь, — говорит Ева и кивает на стул.
Я сажусь за кухонный стол. Она наливает мне кофе и ставит передо мной. Сама садится напротив с чашкой, в халате, с распущенными волосами. У неё под глазами лёгкие тени. Она тоже не спала.
— Ева, — говорю я. Впервые называю её так. Сам не знаю, почему сейчас.
Она поднимает глаза. Чуть-чуть удивляется, потому что вчера было «Анна Сергеевна», и она наверняка ожидала, что и сегодня будет «Анна Сергеевна», и завтра, и все недели вперёд. Но я сейчас говорю не как охранник, а как старый знакомый, который видел этого человека в самое уязвимое время её жизни.
Ева
Первое утро их совместного присутствия в моём доме оказывается тише, чем я ожидала. Я думаю про себя за утренним кофе, что всегда так бывает с тем, чего долго боишься: сначала оно невыносимо громким раздаётся внутри тебя, а когда наконец случается, то оказывается шепотом.