А Мира рисует меня среди других. Она поставила меня в общую группу, в первый ряд, рядом с её матерью. Просто потому что я тут живу.
И впервые в жизни я думаю: может быть, моя композиция была неправильной. Может быть, я сорок лет рисовал не то, что есть, а то, чего боялся. Может быть, я всё это время мог быть среди других. Просто не позволял себе это разрешить. И теперь, впервые, кто-то нарисовал меня среди других, и я в этой композиции существую, и я этому не сопротивляюсь, и мне там, в первом ряду рядом с другой большой фигурой в синем свитере, нормально.
Ева
Адриан входит в гостиную в десять вечера. Без стука, потому что дверь и так открыта, и потому что мы оба знаем, что он войдёт в это время. Дамиан уже ушёл. Мира спит уже два часа — я её сама укладывала, читала ей короткую сказку из новой книги, гладила по голове, пока она не закрыла глаза. Тамара Викторовна тоже у себя.
Дом наш на этот вечер.
Я сижу в кресле у окна, чтобы у меня была какая-то небольшая дистанция, которую я могу контролировать. На мне простое тёмно-синее платье до колена, длинный рукав, никаких украшений. Я переоделась после ужина, потому что мне сегодня нужно быть в платье, а не в брюках. Это, наверное, и есть моё единственное женское суеверие в этой ночи, что важные разговоры мужчина и женщина должны вести, когда у женщины на ногах не брюки. Я знаю, что это глупо, но я переоделась.
Адриан останавливается на пороге гостиной. Смотрит на меня. Между нами пять метров.
— Можно? — спрашивает он.
— Входи, — отвечаю я.
Он заходит. Сначала проходит к маленькому столику у дивана, наливает себе воды из графина, делает один глоток. Я думаю, он тоже немного нервничает. Это меня успокаивает.
Потом он садится. Не на диван, на второе кресло, рядом с моим, через маленький низкий столик. Мы оба теперь у окна, в одинаковых креслах, под одной лампой.
— Ева, — тихо и неуверенно произносит Адриан. — Я хочу начать с одного. Я тебя сегодня не буду спрашивать ни о чём, что тебе не хочется обсуждать. Я буду говорить сам. Если ты хочешь — слушаешь. Можешь отвечать или нет, я не обижусь.
— Хорошо, — соглашаюсь я, и сердце замирает.
— Тогда я начну, — говорит он, и замолкает.
Он молчит секунд десять. Я знаю эту его манеру собираться — она у него с первой нашей встречи семь лет назад. Он не торопится, он не из тех, кому нужно говорить, как только открылся рот. Он формулирует.
— Ева, — уже твёрдо звучит моё имя. — Семь лет назад — это я был неправ. Не ты. Я.
Я не понимаю в первую секунду, к чему это. Открываю рот, чтобы возразить, но он останавливает меня коротким жестом.