Я смотрю в окно. За окном проносятся берёзы, ещё голые, с тёмно-серебристыми стволами. На обочине огромная талая лужа, в которой отражается оранжевое предзакатное небо. Я думаю: какая всё-таки странная вещь — собственная жизнь. Сорок девять лет. Двадцать пять лет работы. Состояние, которое мне не нужно. Дом, в который я не езжу. Две прежние женщины из круга, отношения закончились по моей инициативе. И один снимок шестилетки на качелях. И я не сплю ночью. И я в три часа разглядываю изгиб её верхней губы. И внутри происходит что-то такое, чему у меня нет названия. Может быть, это и есть то, что в книгах называется «отцовство». Может быть, нет, может быть, это просто страх. Я не знаю.
— Дамиан, — Адриан впервые за двадцать минут открывает рот.
— Да, — коротко бросаю я.
— Ты со мной? — спрашивает он.
— С тобой. Прокручиваю операцию в голове, — говорю я. И это правда. Я действительно прокручиваю операцию, у меня в голове параллельно идут два сценария, я могу одновременно думать о шестилетней девочке и о том, какие маршруты у нас будут для эвакуации, это профессиональный навык. — Я думаю про охрану дома. У неё там Илья Воловой и Сергей Мирецкий, они оба из «Альфа-Профи». Я их обоих знаю. Они хорошие, но не на наш уровень. Я их переведу на периметр, мы с тобой — внутри.
— Согласен. Распорядок?
— Распорядок по обычной схеме. Я — ночные смены, ты — дневные. С наложением два часа в утро и вечер, — привычно и точно отвечаю я.
— А ребёнок?
Я смотрю на его профиль. Адриан спрашивает буднично, как спрашивают про любую техническую деталь. Но я слышу, как у него на слове «ребёнок» голос едва ощутимо меняет высоту. Не на октаву, не на полтона — на четверть тона, как у певца, который не выдерживает свою партию и сам этого не замечает. У него этого не было ни разу в жизни до сегодняшнего дня.
Ева
Я слышу, как открывается калитка, как машина медленно въезжает по гравию. Я слышу, как открывается входная дверь, и Тамара Викторовна говорит:
— Адриан Германович, Дамиан Кириллович, проходите.
Я слышу, как кто-то отвечает: «Спасибо». И этот короткий ответ, отзывается у меня в груди так сильно, что я почти роняю чашку, которую держу в руках.
Я стою в гостиной. Я нарочно отошла от двери ещё пятнадцать минут назад, потому что у двери у меня не хватило бы выдержки. Я стою у книжного шкафа, в дальнем углу гостиной, спиной к окну, и держу в руках чашку с давно остывшим чаем. Я её взяла, чтобы занять руки.
В коридоре слышны голоса и шаги. Я слышу эти шаги и узнаю их. Это самое странное во всём вечере. Шаги Адриана ровные, выверенные, с одинаковым интервалом, как у человека, которого с детства учили ходить так, чтобы не было слышно. Шаги Дамиана чуть мягче, чуть более вольные, с лёгким покачиванием правого плеча, которое у него от старого спортивного прошлого. Я их в этой жизни слышала, наверное, тысячу раз — по коридорам особняка на Поварской, вверх по лестнице, в моей гостевой спальне. Я их забыла. И я их сейчас узнаю мгновенно. Тело помнит всё.