— А мама согласна, что вы останетесь рядом?
— Это, Мира, мы у мамы спросим.
Она кивает.
— Адриан. Ты будешь моим папой?
Всего четыре слова. Я замираю. Я знаю с полной, ужасающей ясностью, что у меня сейчас должна быть какая-то правильная реакция, какая-то семейно мудрая фраза, какой-то опытный взрослый ответ, который снимает эту ситуацию, превращает её в милый детский эпизод и оставляет мою дочь спокойной.
У меня этой фразы нет.
Голос подводит меня. Я не могу произнести ни звука. Я смотрю на Миру, и у меня в глазах что-то происходит — у меня глаза, видимо, делают то, чего они не делали очень много лет.
Мира смотрит на меня очень внимательно. Потом подходит ко мне и кладёт мне свою маленькую руку на колено.
— Адриан. Не плачь.
Я не отвечаю. Потому что не могу.
— Адриан. Это, наверное, был сложный вопрос. Я не нарочно. Я просто подумала, что у тебя глаза похожи на мои. У меня в группе сказали, что когда у людей глаза похожи, они родственники. Я просто хотела узнать.
Я нахожу голос где-то очень глубоко.
— Мира. Это очень хороший вопрос. Никакой не сложный. И я тебе на него отвечу, но ответ нужно сначала обсудить с твоей мамой. Хорошо?
— Хорошо, — соглашается она.
— А пока я тебя обниму. Ладно? — спрашиваю я осторожно, ведь для неё я просто знакомый дядя.
— Ладно.
Я её обнимаю впервые. Шесть лет, восемь месяцев, двадцать три дня. Это, по моим расчётам, тот возраст, в котором она у меня сейчас на коленях. И впервые я чувствую через её мягкие волосы, через её хлопковую рубашечку, через её маленькие плечи, что у меня есть вес. Что я существую. Что я не один на этой земле.
Я её отпускаю через минуту. Она встаёт, берёт Григория со стула. У двери она оборачивается и говорит:
— Адриан.
Я поворачиваюсь к ней и спрашиваю:
— Что, Мира?
— Я тебе принесу каши завтра, — обещает она, и улыбается.
— Хорошо, — соглашаюсь я, и тоже улыбаюсь, не в силах сдерживаться при виде её улыбки.
— Только не плачь больше.
— Не буду, — решительно утверждаю я, хотя и сам в это не верю.
Она уходит.
Я сижу в кресле десять минут и не двигаюсь. Потом встаю, иду в ванную, плещу холодной водой в лицо. В зеркале вижу лицо мужчины, у которого только что произошло то, чего у него в жизни не было.
Сейчас нужно идти к Еве. Я должен сказать ей, что Мира меня спросила. Что у меня нет права оставлять это без её ведома.
Дамиан
К концу первой недели в доме у меня устанавливается странный собственный ритм, которого я не знал в своей прежней жизни. Я просыпаюсь в пять, раньше всех в этом доме, даже раньше Тамары Викторовны, у которой подъём по графику в шесть. В пять тридцать я уже одет, обхожу периметр с фонарём, потому что в апреле в это время ещё темно. В шесть встречаю на крыльце Сергея и наш утренний караул сменяется, он принимает у меня дневное дежурство по саду. В шесть пятнадцать я на кухне, и в это время кухня только моя, потому что все остальные ещё спят. Я пью кофе, читаю в телефоне новости рынка, отвечаю на одно-два рабочих письма по нашим инвестиционным делам в Москве. В шесть пятьдесят спускается Тамара Викторовна, и начинается её работа. Она здоровается со мной кивком, я киваю в ответ, и мы существуем рядом, не мешая друг другу, в тёплом запахе свежего хлеба, который она печёт сама.