Адриан
Утром понедельника, ровно через неделю после нашего прибытия, я связываюсь с Андреем Львовичем по защищённой линии. У меня есть к нему несколько технических вопросов — я хочу уточнить, кто из его людей знает о нашем присутствии в доме Евы, я хочу понять, есть ли у него ещё какая-то информация о Решетове, я хочу скоординировать с ним вопрос о страховке безопасности через его связи в МВД. Это рабочий разговор, и я не планирую выходить за его рамки.
Но в конце разговора Андрей Львович обращаеться ко мне со странной интонацией, потерявшей сухость:
— Адриан Германович, как у вас там? Не вру, у меня сердце не на месте.
— У нас всё под контролем, — ответил я, и в моем голосе против воли прорезалась глухая, защитная броня. — Анна Сергеевна и Мира в порядке.
— Хорошо. Спасибо вам
Наступила тишина. Я знал, что должен нажать отбой, но какая-то первобытная, мучительная потребность внутри заставила меня заговорить снова.
— Андрей Львович.
— Да?
— Скажите мне одну вещь. По-простому. Без всей єтой официальной шелухи.
— Скажу, — в его тоне промелькнуло мгновенное понимание. Он ждал этого вопроса.
— Девочка… — у меня перехватило горло, и это единственное слово вышло непривычно хриплым.
— Что — девочка?
— Кто её отец?
Старик молчит очень долго. Я слышу в трубке, как у него скрипит кресло — он, видимо, садится поудобнее, как делают, когда им предстоит сказать что-то важное. Потом отвечает очень спокойно:
— А ты не знаешь?
Я не отвечаю. Я знаю, и он наверняка понимает это по моему молчанию.
— Адриан Германович, я не буду говорить за неё. Но я скажу тебе одну вещь. У тебя есть глаза. У тебя есть голова. И, слава богу, у тебя есть совесть. Сложи это всё и пойми сам. И поступи как мужчина.
— Понял, — выдохнул я, чувствуя, как внутри рушатся последние остатки сомнений.
— Если когда-нибудь… — он сделал паузу, подбирая слова с непривычной для него мягкостью. — Если окажется, что моя крестница и моя крестная внучка нашли в твоём доме семью, я тебе скажу одну вещь.
— Скажите.
— Спасибо.
— За что? — я искренне растерялся, не понимая, к чему он клонит.
— За то, что вы её защищаете уже семь лет. Я знаю, что ты её все эти годы любил. Я знаю, что ты ей не звонил, потому что считал, что не имеешь права. Я знаю это, потому что я наблюдал за тобой все эти годы со стороны, и я ни разу не видел в светской хронике твоего лица. Я смотрел, ждал. Я думал, может, ты выскочишь и появишься с какой-нибудь следующей, но ты не появился. Это значит — ты тоже её все эти годы помнил. Спасибо тебе за это, Адриан Германович. Это, я думаю, самое благородное, что ты сделал в своей жизни. И я это видел.