Я не дышу.
Я смотрю на эту фотографию ровно столько, сколько мне нужно, чтобы понять её до конца. Это занимает, я думаю, секунд двенадцать. Потом я поднимаю взгляд на Дамиана.
У Дамиана глаза вдруг стали другими, не его обычные тёплые карие глаза. Они стали глазами человека, который перед тобой и за тебя одновременно. Я не знаю, как это объяснить лучше. Но это его глаза, когда он защищает то, что между нами.
— Адриан, — говорит он. — Посмотри внимательно.
— Я смотрю, — спокойно отвечаю я.
— Посмотри на разрез глаз, — не унимается он.
— Я смотрю, — повторяю я.
— Адриан, — он произносит моё имя, вкладывая в него все вопросы и ответы одновременно.
— Я знаю, Дамиан.
Глаза ребёнка на фотографии были серо-зелёными, миндалевидный разрез, с лёгким наклоном внешнего угла вниз. Я видел этот разрез глаз каждое утро своей жизни, когда умывался перед зеркалом. У моего отца был такой же, как и у деда. У Дамиана глаза южные, тёплые и карие. Они достались ему от матери.
— Сколько ей лет по нашим данным? — спрашиваю я. Со стороны мой голос кажется ровным.
— Шесть. По официальным данным — родилась пятого ноября.
— Дата зачатия?
— Если беременность доношенная и нормальная — около пятого февраля, — тихо отвечает он.
— Семь лет назад, — говорю я тоже тихо, ошеломлённый этими простыми подсчётами.
Дамиан
Дорога из города на Рублёвку весной пахнет одинаково последние двадцать лет — талой землёй, прошлогодней листвой, выхлопом, тёплым асфальтом, у которого впервые за зиму открылись поры. Я еду на пассажирском, Адриан за рулём. Это редкость в нашем тандеме: обычно за рулём я, потому что у меня к этому есть удовольствие, а у Адриана — только функция. Сегодня он сел сам, и я не возражал. Я знаю, что у него руки сейчас должны делать что-то определённое, чтобы у головы было поменьше места для лишнего. Руль это хорошее задание для рук.
Мы выехали из города в половине седьмого. До дома, по расчётам нашей логистики, сорок минут с пробками. Адриан выбрал маршрут через Кутузовский, потом по Минскому шоссе, потом по Подушкинскому до съезда. Это маршрут, который я обычно тоже выбираю — он самый чистый по камерам, по нему легко контрнаблюдать встречные машины. У нас в кофре, в багажнике, кроме обычных рабочих сумок лежит три футляра с оборудованием, два изолированных телефона, и одна папка, которую я успел вечером отксерить в трёх экземплярах. Один — у меня, один — у Адриана, один — в архиве, под обычным номером входящего обращения.
Адриан молчит уже двадцать минут. Я знаю эту его манеру молчать. Он сейчас не отдыхает, а работает. У него внутри идёт штабная работа, и я ему не мешаю, я просто смотрю в окно и думаю о своём.