А в моих мыслях сейчас девочка на качелях.

Я не показывал Адриану второй снимок. У меня в папке их два — тот, который Соколова отдала Громову, и ещё один, который я получил вчера ночью по другим каналам, через свои собственные контакты в исполнительском сегменте Москвы. Второй снимок сделан другим человеком, в другой день, и на нём девочка стоит возле автомобиля у школы искусств с няней. Снимок сделан в анфас, чётче первого. На нём её лицо видно лучше.

Я смотрел на этот второй снимок вчера ночью, в своей квартире. Я налил себе виски, который я обычно не пью, и долго сидел, потому что у меня в этот момент происходила одна очень странная вещь — я узнавал что-то, чего никогда не видел.

Глаза у девочки явно Адриановы. Серо-зелёные, с тем самым воронцовским разрезом. Я даже не спорил с этим сегодня в его кабинете. Я сразу сказал: «Это твоё». И я не лгал, не уступал, не уходил в сторону — это правда было моё первое и точное узнавание.

Но потом, в три часа ночи, на той кухне, на которой я живу один уже семь лет, я разглядывал её рот.

У этой девочки — мой рот.

Я знаю это, потому что у меня хорошая зрительная память на лица, и потому что я всю жизнь смотрю в зеркало каждое утро. Верхняя губа у меня с очень характерным изгибом по средней линии, едва заметным, но определённым. У меня это от матери, которая ушла из семьи в моих одиннадцать лет, и эта верхняя губа — единственное, что я от неё унаследовал и что не могу забыть, даже когда хочу. У моего отца такого изгиба не было. У дяди Германа, отца Адриана, тоже. У Адриана нет. А у этой девочки на качелях есть.

Я смотрел на этот снимок сорок минут. Допил виски. Сделал то, чего я обычно не делаю — налил второй. Допил и его. И в какой-то момент, в районе четырёх часов утра, я положил этот снимок в свою папку, рядом с первым, и сказал себе тихо одну вещь, в голос:

— Дамиан. Ты не знаешь точно. Ты предполагаешь. Это не одно и то же.

Утром я не показал Адриану второй снимок. И я не покажу ему, наверное, никогда. Не потому что я скрываю. До конца моих с ним дней мы будем вдвоём знать всё, потому что только так мы прожили все годы совместной работы. Не покажу, потому что у меня нет права заявлять, не имея доказательства. У меня есть подозрение. У меня есть похожий изгиб верхней губы у шестилетки на размытом снимке. Это не доказательство. Это иллюзия узнавания, которая в нашей работе считается одной из самых опасных ошибок: ты находишь то, что хочешь найти.

Поэтому сегодня я еду в её дом с одним знанием и одной возможностью. Знание: эта девочка — ребёнок Евы Соколовой, рождённый через семь с половиной месяцев после закрытия нашего с ней контракта, и у этой девочки глаза Адриана. Это факт. Возможность: эта девочка может быть и моей. Это пока не факт. Это то, что я держу при себе, не показывая никому, даже Адриану. Особенно Адриану. Потому что у Адриана сейчас в жизни происходит вещь, которая важнее всего, что было у него за двадцать лет, и я не имею права эту вещь у него отбирать, ставя под сомнение.