Это и есть мой новый внутренний ритм. У меня его никогда не было раньше. У меня была работа, которая занимала весь день. У меня была холостяцкая квартира, в которой я ел редко и плохо. У меня был мой собственный дом за городом, в который я ездил, может быть, шесть раз в год, и не задерживался дольше двух дней. У меня всегда была определенная функция. И теперь, в этом чужом доме, в чужом ритме, я впервые за сорок девять лет обнаруживаю, что у меня есть аппетит на то, чтобы быть в комнате с другим человеком и молчать с ним. Это, наверное, и есть то, что у нормальных людей называется «домашняя жизнь». Я узнаю про неё в сорок девять. Не очень рано, конечно, но и не слишком поздно.

В пятницу вечером я сижу в библиотеке. Это маленькая комната на втором этаже, рядом со спальней Евы, с двумя стенами книг от пола до потолка и одним большим креслом у окна. Меня привела сюда Мира, чтобы показать свою любимую книгу, которая оказалась толстым старым изданием «Малыша и Карлсона» с иллюстрациями шестидесятых годов. Мира посадила меня в кресло, дала книгу, объяснила, что я должен прочитать ей вслух место, про крыши. Но почти сразу она убежала к Тамаре Викторовне, потому что ее позвали на ужин.

Я остался один в библиотеке с книгой. Сел в кресло, открыл «Малыша и Карлсона» на той странице, которую отметила Мира пальцем перед тем, как уйти. И стал читать про себя.

И в этот момент на пороге библиотеки появляется Ева.

Она в тёмно-сером домашнем платье до колен, без украшений. Ее волосы распущены, а в руке чашка чая. В библиотеке полутень от закатного апрельского солнца, но она не зажигает свет. Видит меня в кресле и останавливается.

— Извини, — говорит. — Я не знала, что ты тут.

— Мира меня посадила. Дала задание, — говорю я важно.

— Какое? — с легкой улыбкой спрашивает она.

— Прочитать вслух про крыши.

Я показываю ей книгу. Ева подходит, наклоняется и смотрит на разворот. На её шее у меня перед глазами бьется тонкая жилка. Я смотрю на эту жилку дольше, чем нужно. Ева выпрямляется и говорит:

— Это её любимое. Мы каждый вечер читаем.

— А почему она тогда попросила меня прочитать?

— Я думаю, — Ева чуть улыбается, — она хочет, чтобы ты тоже это знал.

— Знал что? — искренне удивляюсь я.

— Её любимое.

Я смотрю на Еву снизу, сидя в кресле. И в эту секунду между нами происходит то, чего не происходило ни вчера, ни позавчера, ни всю эту неделю: маленький, очень короткий, но очень определённый сдвиг. Не во взглядах или словах, а в воздухе. В воздухе библиотеки в апрельском закатном свете становится на полградуса теплее, и от этого полградуса у меня сейчас в правой ладони, лежащей на подлокотнике, что-то начинает гудеть. Я знаю это ощущение. Семь лет назад, в гостевой спальне на Поварской, когда я расчёсывал её волосы пальцами у камина, у меня в правой ладони было то же самое гудение, как от тёплого металла. Тело помнит, оно никогда ничего не забывает.