— Дай мне договорить, пожалуйста.

— Хорошо.

— Семь лет назад я был трусом. Я знал, что я трус, и я честно себе в этом признался. Я уехал в Цюрих за десять дней до конца контракта, потому что не мог попрощаться лично. Это, говорил я себе, было верностью мёртвой женщине. На самом деле это была трусость перед живой. Перед тобой. Я не мог стать и сказать тебе то, что нужно было сказать, и я уехал.

Я смотрю на него и чувствую в груди короткий острый укол.

— Я думал об этом семь лет. Каждый день — нет, неправда, не каждый, в большинство дней — да. Я думал, и я понимал, что мне этого не простить. И не пытался. Я не звонил, не писал, не интересовался. Я считал, что у меня нет на это права, потому что я ушёл и закрыл за собой эту дверь. И ты ясно дала мне понять одной запиской, которую прислала через Ольгу Витальевну в первую неделю, что для тебя эта дверь тоже закрыта. И я её не открывал семь лет.

Я киваю. Я помню эту записку. Я писала ее полчаса, и я в ней действительно хотела сказать «спасибо» без иронии, без обиды. Я хотела закрыть дверь спокойно. И он понял её правильно.

— А потом мне Дамиан положил на стол фотографию. И я понял, что я не просто бросил женщину. Я бросил женщину, которая родила мне дочь. И это вторая часть моей вины.

— Адриан, — мне хочется возразить, сказать свою правду, успокоить его. Но он меня снова останавливает.

— Дай мне договорить, Ева. Пожалуйста.

— Хорошо.

— И я не злюсь на тебя, — продолжает он спокойным голосом. — Я вчера это уже сказал, но повторю, потому что я хочу, чтобы у нас сегодня не осталось ни одного непроговорённого пункта. Я понимаю, почему ты не сказала. Я знаю тебя достаточно хорошо. Ты не хотела половинить ребёнка. Ты решила, что Мира будет твоя, и ты унесла её целой, оставив только для себя. Я это понимаю. И я считаю, что в тот момент, когда ты это решала, ты приняла правильное решение для себя и для неё, в тех условиях, которые мы тебе тогда дали.

— Адриан, — я делаю ещё одну попытку, потому что не могу слушать это молча.

Но Адриан останавливает меня жестом руки, и я замечаю как она дрожит. И я понимаю, что своим спокойным голосом он пытается скрыть настоящие чувства.

— Я ещё не закончил. Можно?

— Продолжай, — выдыхаю я.

— То, что я хочу сказать дальше, я хочу сказать одной фразой. Чтобы не разбавлять. Можно?

— Можно.

— Я тебя люблю, Ева, — говорит он, и смотрим мне прямо в глаза, ничего не скрывая. — И любил все эти семь лет, и теперь могу это сказать вслух. Это — первое. Второе — Дамиан тоже тебя любит, и любил все эти семь лет. Я это знаю про него, потому что я с ним прожил почти всю свою жизнь, и я знаю его так, как никто другой. Он мне об этом ни разу не сказал, и не скажет сам, и я говорю это вместо него, потому что я ему должен. Третье — у нас с ним есть договор, — он снова делает паузу, давая мне время. — Если ты разрешаешь нам быть в твоей жизни, мы оба войдём. Если ты разрешаешь только одному — войдёт тот, кого ты выберешь, а второй уйдёт, и не будет претендовать никогда. Если не разрешаешь никому — мы оба уходим, как только вы с Мирой будете в безопасности. Без обид, без манипуляций, без давления. Это твое решение и мы будем его уважать.