— Я знаю, — ответил я, чувствуя, как внутри все стягивается в тугой узел. — Сегодня же, — отрезал я.

— Когда? — Адриан пристально вглядывался в мое лицо.

— После того, как Мира уйдёт в школу. У меня будет два часа.

— Хорошо.

Он кивает. Допивает кофе одним глотком — еще одна его привычка. Когда у Адриана внутри есть какое-то напряжение, он чай и кофе пьёт быстро, как воду. Это видно только мне, никто другой не отличает. Он ставит чашку и идёт в свою комнату переодеваться.

Я остаюсь на кухне один с Тамарой Викторовной. Она наконец оборачивается и серьезно смотрит на меня.

— Дамиан Кириллович. У вас сегодня важный день.

Она не спрашивает, утверждает. Я понимаю, что она всё слышала, но её воспитание и тактичность не позволяет сказать больше.

— Да, — просто говорю я, подтверждая её слова, с той же тактичностью.

— Вы блинов попробуете?

— Попробую. Спасибо.

— Я с творогом сделаю. Анна Сергеевна любит с творогом, и Мира тоже.

Тамара Викторовна поворачиваеться к плите, и буднично спрашивает меня:

— А вы что любите?

Я смотрю на неё и у меня в груди растекается что-то теплое. Никто за все мои сорок девять лет ни разу не спрашивал меня, какие блины я люблю. Меня всегда кормили теми блинами, которые есть. Тамара Викторовна первый человек на этой земле, которому в голову пришла мысль спросить меня.

— А можете сделать с малиновым вареньем? — прошу я, с абсолютно счастливой улыбкой.

— Сделаю.

В девять Мира уезжает в школу. С ней в машине Сергей, Тамара Викторовна и водитель. Мы с Адрианом провожаем их у крыльца.

Адриан хлопает меня по плечу и говорит:

— Иди. Я побуду здесь.

— Хорошо.

Я иду в дом. Ева в кабинете говорит по телефону с кем-то из лондонской команды, по-английски. Я не вхожу, жду в коридоре. Через пятнадцать минут она заканчивает звонок, выходит и видит меня.

— Дамиан? — Ева удивленно вскидывает брови. — Ты меня ждёшь?

— Да, — отвечаю я, не в силах произнести больше ни слова.

Она что-то видит в моих глазах, или на моём лице. А, может, слышит дрожь в моём голосе, и тихо произносит:

— Хорошо. Пойдём в библиотеку.

Мы поднимаемся по лестнице. Заходим в библиотеку, где состоялся наш разговор в пятницу вечером. Ева садится в кресло у окна. Я — на пуф у её ног, потому что мне с пуфа удобнее смотреть ей в лицо.

— Адриан тебе сказал, — произнесла она тихим, ровным тоном. Это не было вопросом. Ева утверждала, констатировала факт, лишая нас обоих пространства для маневра.

— Сказал, — глухо отозвался я. Горло словно перехватило невидимой петлей.

Ева сделала глубокий вдох. Я видел, как судорожно сжались её пальцы на подлокотниках кресла, прежде чем она произнесла слова, от которых у меня внутри всё перевернулось: