Сад в раннем апрельском рассвете влажный и очень тихий. Над прудом стоит лёгкий пар. На траве лежит крупная роса. Я иду по гравийной дорожке к самой дальней точке сада, туда, где у забора стоит маленькая скамейка под старой яблоней. Сажусь, пью кофе и смотрю на дом.

С этой точки виден весь дом — крыльцо, входная дверь, два этажа, окна. Я вижу окно Адриана — там темно, он спит. Вижу окно Евы наверху, угловое, тоже тёмное, она тоже, наверное, спит, или, может быть, не спит, и в темноте смотрит в потолок, как я смотрел вечером в темноту моей гостевой. Вижу окно Миры — в нём горит маленький оранжевый ночник. Видимо, Мира спит с ночником.

Я смотрю на этот ночник долго.

Я думаю про вчерашний вечер. Про то, как Мира вошла в гостиную босиком. Про то, как она сказала, обращаясь к нам обоим:

«Я Мира. Мне шесть лет. У меня в шкафу жила мышка, но она ушла»

Я никогда в жизни не разговаривал с маленькими детьми вблизи, не было повода. У меня нет навыка говорить с шестилетками. Я не знаю, что им отвечать. Я вчера ответил Мире интуитивно, то, что пришло в голову. И она кивнула, как кивают взрослому, который сказал что-то разумное.

И я понимаю одну вещь — мне нравится эта девочка. Не как «дочь Евы». Не как «возможно, моя дочь». Просто как маленький человек, в шесть лет уже сложивший в себе странное, очень ясное достоинство.

И я понимаю вторую вещь, ещё более странную: мне нравится, что я сижу в этом саду в половине шестого утра. Что я охраняю этот дом. Что у меня на одну ночь, может быть, на две, может быть, на несколько недель, есть задание, в котором я не зарабатываю деньги, не строю карьеру, не двигаю фигуру на доске. Я просто сижу, и смотрю, и обеспечиваю покой. Этого у меня в жизни почти не было. У меня в жизни было много функций, но почти никогда не было необходимости обеспечивать покой для другого человека.

В шесть утра в окне на первом этаже зажигается свет. Кто-то на кухне, я думаю Тамара Викторовна. Через минуту я вижу через окно силуэт — нет, это не Тамара Викторовна, это Ева. Она в халате, с распущенными волосами, видимо, тоже не спала. Она ходит по кухне, ставит чайник, открывает шкафчик. Не видит меня пока, я в дальней точке сада, в тени яблони.

Я смотрю на неё в окно. И впервые за вчерашний и сегодняшний день — позволяю себе посмотреть на неё без её взгляда в ответ. Это редкая возможность. Семь лет я не видел её живой; теперь я смотрю, как она зевает на свою чашку, как поправляет волосы, как наклоняется к чему-то на столе и читает, наверное, это телефон. Я вижу, что она изменилась. Стала спокойнее, глубже. Линия плеч та же. Но что-то в ней — материнское, видимо, — пришло, и осталось, и сделало её больше, чем она была семь лет назад.