В девять у меня первое видеосовещание. Я ухожу в кабинет и закрываю за собой дверь. Кабинет на первом этаже, у окна в сад, маленький — двадцать квадратных метров, не больше, и я в нём провожу больше часов в неделю, чем где бы то ни было ещё. Сажусь за стол, открываю ноутбук и включаю камеру. На экране появляеться пятнадцать лиц моей московской команды, ещё четыре — лондонской, два — дубайской. Я веду этот еженедельный понедельничный бриф последние два с половиной года, никогда не пропуская, и сегодня я не собираюсь делать исключений.

Я веду бриф ровно сорок четыре минуты. Не сорок пять, не сорок три. Сорок четыре это моя норма. Я держу его на той же скорости, с теми же паузами, с теми же шутками в нужных местах, как держу обычно. Никто из моей команды не видит, что у меня за стеной находятся два человека, которых я не видела семь лет, и что один из них — биологический отец моей дочери, и что другой, возможно, тоже мог бы им оказаться.

В девять сорок четыре я закрываю ноутбук. Сижу одна в тишине ещё минуту. Потом встаю.

Выхожу из кабинета и направляюсь на кухню. Там Дамиан сидит за столом и работает на своём ноутбуке. Адриана я не вижу. Тамара Викторовна моет посуду у раковины, негромко напевая что-то себе под нос. У неё есть привычка напевать, когда она чувствует себя в доме спокойно, и это, в моём случае, лучший индикатор обстановки, чем любые камеры и любые отчёты.

— Где Адриан Германович? — спрашиваю я тихо.

— В саду, — отвечает Дамиан, не отрываясь от экрана. — Делает обход. Уже двадцать минут.

— Делает обход чего? — уточняю я.

— Периметра. Камер. Слепых зон. Это нужно сделать в первый день, иначе мы будем работать наугад, — профессионально отвечает он.

— Понятно.

— Он скоро вернётся, — добавляет Дамиан.

— Хорошо.

Я возвращаюсь в кабинет. Закрываю за собой дверь и сажусь за стол. У меня есть еще час до следующего звонка. Я открываю ноутбук, чтобы посмотреть почту. Но почту я не смотрю. Я смотрю в окно на Адриана. Он действительно делает обход. Я вижу его силуэт у дальнего угла дома. Он стоит у забора, изучает что-то в телефоне, потом поворачивается, идёт по тропинке к пруду, останавливается, смотрит на воду, опять что-то отмечает.

На нём только джинсы и тёмный свитер, без пальто. Его руки в карманах. Седина на висках, которую я вчера не разглядела в темноте гостиной, сегодня видна полностью. Я смотрю на эту седину пять минут не отрываясь. И в эти пять минут что-то во мне успокаивается, что не успокаивалось со вчерашнего вечера. Адриан постарел. Не только изменился, но и постарел. У него теперь есть та небольшая, очень мужская усталость в линии плеч, которой я не видела семь лет назад. Я понимаю с какой-то очень странной женской чёткостью, что это и есть моё облегчение. Если бы он сегодня вернулся ко мне таким же, каким был — я бы не выдержала. Я бы провалилась в семь лет назад моментально, без сопротивления, как падают в открытый люк. А этот мужчина за моим окном не тот. Он другой. Он Адриан, но он Адриан пятидесяти одного года, а не сорока четырёх. И с этим Адрианом я могу разговаривать.