— Тамара Викторовна, — здороваюсь я.

— Мира ещё спит, — сообщает она мне.

— Я знаю. Пусть спит. Я кофе сама приготовлю, — говорю я ей, и беру банку кофе.

Она не уходит. Стоит у плиты в фартуке, и смотрит на меня так, как смотрит человек, который шестьдесят лет проработал в школе с детьми — поверх очков, ровно, без оценки, но с очень определённым подозрением. Я знаю этот её взгляд. Он значит: «Анна Сергеевна, что-то с вами не так, и я уже неделю это вижу, но не хочу беспокоить».

— Тамара Викторовна. Спрашивайте, — произношу я устало.

— У вас был вчера тяжёлый день? — осторожно интересуется она.

— Тяжёлый, — отвечаю я коротко.

— Звонки опять? — уточняет Тамара Викторовна.

Я молча беру турку и насыпаю кофе. Очень мелкий помол, я люблю мелкий, такой, что на гуще можно гадать. Наливаю воду из фильтра. Ставлю на маленький огонь. Только потом отвечаю — спиной к ней, глядя в темнеющий медный бок турки:

— Звонки опять, — подтверждаю я.

— Анна Сергеевна, — строго произносит женщина, и набирает полные лёгкие воздуха, чтобы продолжить. Но я резко её останавливаю:

— Я знаю.

— Андрей Львович в курсе? — спрашивает она, понимая, что только он способен меня образумить и помочь.

— Сегодня скажу, — обещаю я ей.

Она кивает. Я слышу за спиной это движение, по тому, как шевельнулся воротник её блузки, по тому, как чуть скрипнула половица. Тамара Викторовна одобряет. Если уж кому-то говорить о таких вещах, то именно Андрею Львовичу — у него хватка человека, который пятьдесят лет работал в системе, в которой неудобные вопросы решались тихо и без следов.

Кофе закипает. Я снимаю турку с огня, не давая шапке подняться слишком высоко — мне нравится, когда пена остаётся на верху, плотная, как маленькая корона. Переливаю кофе в чашку и подхожу к окну.

Сад за окном — мой первый и единственный сад в жизни. До этого дома я никогда не жила там, где у меня был бы сад. В Москве у меня были квартиры, последняя — большая, с двумя гардеробными и видом на Москва-Сити, в которой Мира провела свои первые три года. Потом я поняла, что моя дочь растёт в квартире, в которой её мать не успевает её видеть, потому что от консьержа на ресепшен до моего этажа — две минуты, и в эти две минуты я успеваю принять ещё один звонок, а Мира остаётся с няней, и я возвращаюсь после её отбоя. Я продала эту квартиру в один день. Купила этот дом за две недели. Переехала за месяц. Это был самый быстрый и самый правильный поступок последних семи лет — я говорю об этом без преувеличения.

В саду под берёзой стоит старая деревянная скамейка, на которой Мира любит сидеть с книгой. На траве лежит её велосипед, оставленный со вчерашнего вечера. У пруда — двое моих охранников, Илья и Сергей, которых я наняла два года назад через серьёзное агентство; они отрабатывают свою смену добросовестно, обходят периметр, проверяют камеры. Илья как раз делает свой утренний круг.