Самойлов закрыл папку.

В комнате стало слышно, как печка чуть выдохнула: короткий звук дров. Я стоял на месте. Внутри у меня не поднялось ничего нового; всё уже стояло — со вчерашнего вечера, с «завтра придёт бумага». Сегодняшнее у меня встало одним планом со вчерашним. Это, верно, и был тот первый урок офицерской науки, о котором Ржевский накануне сказал «уметь не обернуться»: не оборачиваться даже мысленно, когда приходит то, чего ты ждал.

Я отметил у себя ещё одну вещь, отдельную: дата приказа — двадцать пятое февраля. Бумага шла двое суток: Старо-Самборский штаб, дивизия в Лиско, корпус, наш Лупковский. Двое суток с подписи до моего уха. У меня в голове коротко улеглось расстояние в вёрстах: армейский штаб — дивизия — корпус — полк. По числам — то же самое, что в орденских хрониках от командора к фогту: бумага идёт несколько дней, и пока она идёт, на её обоих концах всё уже знают, что в ней написано. Здесь тоже знали. К Ржевскому это придёт в одиннадцать; к нам в четвёртую — в полдень.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Передайте Ковальчуку. По вашей роте — сдача в порядке, через фельдфебеля. Самойлов вам распишет ведомость, что́ передавать, что́ выносить. Лошадей — Бугрову. Дрова — половину оставить хозяевам, печи погасить только утром двадцать восьмого. Канцелярию — упаковать. Каца я придержу у себя на три часа сегодня: он мне нужен по приказу. Крупные позиции — двадцать восьмого утром, по тропе. Остальное — Ржевский доведёт.

— Слушаюсь.

— И ещё, Сергей Николаич. С двадцать восьмого по третье включительно — у нас марш. Я полк поведу самой нижней тропой, по той же, по которой пришли пятого января, только в обратную. На серпантине не ускоряемся, особенно на втором и третьем повороте — там лёд под снегом. Двойная подкова — на лошадей Карповского обоза и нашу штабную в первую очередь. Антону Францевичу я скажу о двух санитарных подводах: одна пустая, на всякий, вторая под легких. На построении пятого марта объявлю два решения: приказ армии — по вам; и мой приказ по полку — по Ковальчуку, утверждение в ротном командовании. Ему я скажу сам, не сегодня. У него своя цена, и у меня свой день у него.

Я промолчал коротко. Это, видимо, и было то, что Ковальчук вчера в сенях у Ржевского сказал «по штабу спокойно — это он по тебе лично»: спокойно — потому что в штабе уже всё решено, лично — потому что каждое имя пройдёт через короткий час Добрынина с глазу на глаз.

Самойлов вышел в сени с папкой, за листом для меня; шаг у него был лёгкий, не суетный.

Добрынин не сел. Он подождал, пока Самойлов прикроет дверь; на той же секунде у него лицо чуть отпустило — не улыбнулся, не выдохнул, но взгляд сменил высоту. Он смотрел теперь на меня — на самого, не на офицера на приёме.