Кац ел молча. Он, должно быть, чувствовал что-то похожее, потому что в следующий раз поднял глаза только тогда, когда подали чай. Чай был жидкий, в кружках с эмалевой каёмкой; сахар стоял в банке посредине стола, и каждый брал себе щепотью.

— Сергей Николаевич, — сказал Кац уже тише, не для всего стола. — Я благодарен. Что вы кивнули.

— Я не за вас кивнул. Я — за себя.

Кац чуть прищурился. Я запомнил, как именно он прищурился: одним уголком, без улыбки. Это был не вопрос и не ответ, а сделанная зарубка.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда обоюдно.

Самойлов в этот момент рассказывал Васильеву про обоз, который застрял у седловины. Никто, кроме нас двоих, на наш короткий обмен внимания не обратил.

Ротная землянка была на южном краю села, ближе к огородам, в тени голого бука. Внутри — два топчана у боковой стены, печь-буржуйка у задней, стол из ящика, заляпанный чернилами и салом одинаково. Пахло керосином от лампы, дымом от печи и шинелью Ковальчука, которая всю последнюю неделю не успевала просохнуть.

Ковальчук пришёл уже в сумерках. Сел на топчан, снял папаху, провёл рукой по голове, морщась.

— Серёга, — сказал он не сразу. — Шо это за интеллигент?

— Кац.

— Ну, шо «Кац». Откуда?

— Из Одессы.

— А пеший до полка?

— Курс при штабе VIII АК. Шесть месяцев. С декабря — зауряд-прапорщик.

— Из вольнопёров, значит.

— Из вольнопёров.

Ковальчук не отвечал сразу. Расшнуровал левый сапог, не снимая, сжал-отжал ногу — рана в бедре, ноющая на холод, теперь беспокоила его меньше прежнего, но беспокоила. Выпрямился.

— Ну, ладно. Только смотри, чтоб его в окоп не пустили.

— Не пущу.

— Та я ж не за тебя — я за него. У него очки. У него руки эти. У него папка. От первой шрапнели — упадёт и не встанет. И нам потом писать в Одессу: «приват-доцент скончался при исполнении». Зачем это нам?

— Незачем.

— Ну вот. Пускай в штабе. Самойлову — помощник, тебе — на пол-опёки. Бугров на бумаге запишет правильно.

— Записал.

— Хорошо.

Ковальчук дал тишине постоять. Я не садился — стоял у печи, грел ладонь. Печь топилась буком. Буковый дым был сладкий, узнаваемый, не такой, как от берёзы или сосны. От него чуть першило в горле, но к нему привыкаешь к третьему дню.

— Серёга, — сказал он совсем другим голосом. — Серёга, ты с ним за обедом полчаса говорил.

— Десять минут.

— Полчаса.

— Десять.

— Не суть. — Он сделал движение рукой, тоже отрепетированное за полтора месяца: вверх и в сторону, означающее «ладно, не будем спорить о пустяке». — Я к тому, шо ты с ним говорил. У тебя лицо при этом было.

— Какое?

— Не такое, как когда ты с Васильевым говоришь. Не такое, как когда ты со мной говоришь. Своё.