— Я его на тулупе подержу, барин. До привала.

— Спасибо, Фёдор Тихонович.

— Бог даст.

Гнедой посмотрел на меня — короткое, благодарное движение глазом, как у людей, которым неловко, что их разгружают. Я провёл варежкой по его шее. Шерсть была мокрой. Я отвернулся.

К этому часу я уже не чувствовал левой ноги — ниже колена. Утром, у подножия, портянка, видимо, сбилась внутри валенка; я почувствовал это — ту, тёплую складку у щиколотки — на третьем повороте, но переобуваться уже было нельзя: голова колонны не ждёт. К пятому повороту складка превратилась в холод, к седьмому — в равнодушное отсутствие. Я знал, что отойдёт у первой печи, и шёл дальше: главное было не думать об этом постоянно. У реконструкторов в пятнадцатом веке портянок не было — там обмотки и кожаные башмаки, и даже у орденских братьев в зимней рейзе руки и ноги выходили из строя у каждого второго к третьему дню, и об этом писал Виганд Марбургский, и я об этом писал на третьей странице кандидатской — и сейчас, на серпантине, мой собственный третий лист кандидатской мне ничем не помог. Это я тоже принял — без удивления, как принимают вещи, которые знаешь о себе заранее.

Серпантин — слово, которое из учебника звучит как что-то изящное; в жизни это просто дорога, постоянно поворачивающая не туда. Каждые сорок шагов — новый поворот, и каждый поворот — на двадцать градусов круче предыдущего. Тропа была шириной в две повозки в самом широком месте; в узком — в одну, и то с трудом. Сосны по бокам были не наши — они шли прямее, тоньше, и снег на них держался иначе: не шапками, а длинными складками, будто кто-то набросил на ветви тонкое полотно. У подножия одного из сосновых стволов, прямо на дороге, на втором повороте, стоял каменный крест. Высокий, в человеческий рост, серый, с узкой прорезью наверху и грубым распятием. Восемнадцатый век, может быть, начало девятнадцатого. Не наш — у нас в Калужской ставили деревянные. Я перекрестился, проходя мимо, и поймал себя на том, что в Москве мимо креста на Никольской мог пройти, не повернув головы. А здесь — сразу рука пошла. Ничего не значит. Просто реакция тела, которое научилось реагировать.

За крестом тропа делала одно из самых крутых колен — почти сорок градусов, по льду. Шли цепочкой, держась левой рукой за валун, правой — за плечо переднего. Иваньков шёл шагах в пяти впереди и время от времени бросал через плечо ровный землемерный комментарий — не для меня, для воздуха:

— На карте этого нет, ваше благородие. На моей нет. Это бискупа Кошицкого карта какая-нибудь.