— Сергей Николаич, эту таблицу в штаб дивизионной артиллерии завтра утром. Подпишет Корженевский.

— Поручик, — спросил я, — Корженевский подпишет рукой Каца?

Самойлов на полусекунду задержался.«Это про евреев. Он услышал, как и я, и проверяет, как я слышу».

— Подпишет, — ответил он. — За расчёт отвечает Кац, за полк — Корженевский. У штаба дивизии цифры важнее анкет.

— Хорошо.

Кац очки не снимал. Чуть прищурился одним уголком, тот самый прищур, который у него вместо улыбки, и сказал ровно:

— Спасибо, поручик.

Самойлов сел обратно за свой стол.

Я сложил листы вдвое, заложил их под ведомость, чтобы в начале дня они были сверху, и завернул угол.

В сумерках пошёл к себе. У хаты Ондровца Фёдор Тихонович нёс охапку дров, не оглядываясь, как ходит человек, который десять раз на дню носит дрова из одного и того же угла двора. Завидев меня, чуть приподнял охапку повыше, освобождая мне косую дорожку у плетня.

— Вашбродь.

— Фёдор Тихонович.

— Барин-то с дороги озяб?

— Не с дороги. Из канцелярии.

— Это тоже дорога, — сказал Фёдор и пошёл дальше, ровно и ни разу не оборачиваясь.

* * *

Двадцать первого после полудня я снова был в канцелярии. Самойлов поднялся мне навстречу с папкой в руке — той, в которой носил боевые приказы, и я понял, что бумага в ней не моего долга.

— Корженевский подписал артиллерийскую поддержку, — сказал он. — Без поправок. Пошло в штаб дивизии.

— Хорошо.

— Сергей Николаич. Ещё.

— Слушаю.

— Завтра вечером всех на исходные. Подъём в четыре.

— Понял.

— Вот ваш список четвёртой роты по местам. Карпов вёл бы сам — мы попробовали по его записям и по сведениям Ковальчука собрать. Проверьте.

Я проверил. Отметил на полях: «третья рота на правом стыке» — те самые слова, которые так и не отдал Бугрову. Самойлов глянул, понял без объяснения, поправил у себя на карте.

— Это слова Карпова?

— Это слова Карпова.

— Передам, ваше высокоблагородие.

— Иван Васильичу?

— Иван Васильичу.

* * *

Двадцать второго к вечеру полк вышел на исходные.

Мы стояли в неглубоком распадке, по южному краю гребня, четвёртая рота справа, третья (без Карпова) слева, между ними пулемётная полурота, обоз чуть позади, у леса. Снег был сухой, мороз двадцать градусов. На небе шли низкие, ровные облака, и за ними была видна одна звезда — крупная, с холодным сиянием, не качающаяся. Я не помнил названия.«Раньше я бы знал, Бетельгейзе или Ригель. Сегодня я просто на неё гляжу».

У командного пункта четвёртой роты Ковальчук стоял в полутёмном входе землянки, прислонившись плечом к косяку, с папироской у губ, не зажжённой. У него сегодня был день, когда говорили мало. Он покачал папироской, не вынимая её, и я подошёл.